Камера поднялась, показывая впечатляющий вид: "Немезида", её тёмный корпус сиял, двигатели гудели, как гневный рёв, а ангар, сотрясённый их мощью, трещал. Мегатрон на мостике, его фигура, окружённая голограммами, излучал властную ярость. Старскрим у консоли, его крылья дрожали от амбиций. Шоквейв у станции, его оптика фиксировала данные. Десептиконы, их тёмные фигуры, мелькающие в тенях, оживляли корабль, их багровые символы сияли, как звёзды в ночи. Пепел, падающий сквозь трещины свода, сиял в багровом свете, а гул "Немезиды", нарастающий, был как сердцебиение разрушения. Иакон, горящий и умирающий, стал свидетелем пробуждения "Немезиды", корабля, готового ринуться в погоню за светом автоботов.
Иакон, некогда сияющее сердце Кибертрона, теперь был лишь тенью своего величия, его руины, объятые багровым пламенем, стонали под тяжестью войны. Разлом в небе, его багровое сияние, пульсировало, как ядовитое сердце, отравляющее планету, а пепел, кружившийся в воздухе, оседал на обломки, как саван умирающего мира. В секретном ангаре, скрытом под толщей металла, "Ковчег", древний корабль автоботов, гудел, пробуждаясь к жизни, его двигатели излучали голубое сияние, готовясь разорвать оковы Кибертрона. На борту, среди гула систем и мерцания консолей, автоботы — Оптимус Прайм, Элита-1, Айронхайд, Бамблби и Рэтчет — стояли у широкого иллюминатора мостика, их брони, израненные и покрытые копотью, отражали свет ламп, а оптика — скорбь за павший дом. Это был момент прощания, где меланхолия и трагизм сплелись с хрупкой решимостью, а последний взгляд на Иакон стал как нож, вонзённый в их искры, но и как клятва нести их свет в звёзды.
Мостик "Ковчега" был просторным, его стены, покрытые кибертронскими гравировками, сияли в голубом свете энергонных панелей. Консоли, мигавшие символами, гудели, отображая готовность к запуску, а гул двигателей, нарастающий, сотрясал пол, как сердцебиение корабля, готового к полёту. Иллюминатор, широкий и слегка треснувший, открывал вид на Иакон: его расколотые шпили, дымящиеся улицы и багровое небо, где Разлом зиял, как шрам. Пепел, падающий за стеклом, сиял в свете пламени, а далёкие взрывы напоминали о десептиконах, чьи багровые символы мелькали в тенях. Камера запечатлела панораму: "Ковчег", его серебристо-синий корпус, дрожал в ангаре, готовый к исходу, а автоботы, их фигуры, окружённые сиянием, стояли у иллюминатора, их оптика отражала умирающий Кибертрон.
Оптимус Прайм, его красно-синяя броня с золотыми акцентами, покрытая шрамами и копотью, стоял в центре, его голубая оптика, глубокая, как звёздное небо, была затуманена скорбью. Его шлем, с удлинёнными антеннами, сиял в свете ламп, а кристалл Сердца Прайма на груди пульсировал слабым золотом, как будто чувствовал агонию их дома. Камера запечатлела крупный план его лица: суровые черты, пересечённые шрамами, отражали огонь и пепел, а губы, сжатые в тонкую линию, дрогнули, как будто он сдерживал невыносимую боль. Его оптика, устремлённая на Иакон, отражала рухнувшие шпили, дымящиеся руины и багровый Разлом, как шрам на его искре. Его голос, глубокий и дрожащий, прорезал тишину: — Это наш последний взгляд на Кибертрон… наш дом. — Его слова, тяжёлые, как падающие обломки, повисли в воздухе, заставив бойцов вздрогнуть. Он повернулся к ним, его оптика, полная скорби, но и решимости, встретилась с их взглядами.
Элита-1, её золотисто-розовая броня, треснувшая и покрытая пылью, стояла слева, её изумрудная оптика, сияющая, была полна слёз. Её лицо, покрытое следами энергона, напряглось, а её рука, дрожащая, коснулась иллюминатора, как будто она пыталась удержать уходящий Иакон. Символ автоботов на её плече сиял золотом, как звезда в ночи. Камера показала её взгляд: руины Цитадели Праймов, дымящиеся улицы и пепел, оседающий на обломки. Её голос, хриплый и надломленный, прозвучал: — Всё, что мы знали… всё, за что сражались… оно горит. — Её оптика, полная меланхолии, встретилась с оптикой Оптимуса, и в её взгляде была боль, но и вера в его руководство.
Айронхайд, его серая броня с красными акцентами, пробитая и истекающая энергоном, стоял справа, его тёмная оптика, пылающая гневом, теперь была затуманена скорбью. Его суровое лицо, покрытое шрамами, искривилось в гримасе, а кулаки, треснувшие, сжимались, как будто он искал врага, чтобы выплеснуть свою боль. Символ автоботов на его груди, покрытый копотью, сиял слабо. Камера запечатлела его взгляд: горящие шпили, лужи энергона, сияющие в пламени, и багровое небо, как кровь их мира. Он прорычал, его голос, грубый, как скрежет стали, был полон ярости: — Проклятые десептиконы… они забрали наш дом. Я клянусь, Прайм, мы вернёмся и заставим их заплатить! — Его слова, полные огня, были как вызов судьбе, но его оптика, дрогнувшая, выдала его скорбь.