Мостик "Ковчега" был охвачен лихорадочной энергией: консоли, покрытые кибертронскими символами, мигали красными предупреждениями, экраны показывали рой астероидов и багровые заряды "Немезиды", а гул двигателей, сотрясающий пол, был как сердцебиение корабля, борющегося за жизнь. Широкий иллюминатор открывал зрелищный вид: космос, усеянный астероидами, их зазубренные силуэты мелькали в свете взрывов, а "Немезида", её тёмная громада, преследовала, изрыгая плазменные лучи, багровые, как кровь. Камера запечатлела панораму: "Ковчег", его элегантный корпус, сияющий золотыми и красными акцентами, маневрировал, уклоняясь от астероидов, его щиты, голубые и мигающие, трещали под ударами. Взрывы, яркие и ослепительные, озаряли тьму, а обломки, разлетающиеся, как метеоры, бились о броню, оставляя искры.
Оптимус Прайм, его красно-синяя броня, покрытая шрамами и копотью, стоял у центральной консоли, его голубая оптика, пылающая решимостью, сканировала экраны.
Его шлем, с удлинёнными антеннами, сиял в свете ламп, а кристалл Сердца Прайма пульсировал золотом, как маяк их миссии. Камера показала крупный план его лица: суровые черты, пересечённые шрамами, отражали напряжение, а губы, сжатые, выдавали груз ответственности. Его голос, глубокий и властный, прорезал хаос: — Автоботы, держите курс! Щиты на максимум, пушки к бою! Мы не сдадимся! — Его рука, покрытая шрамами, сжала рычаг, а его оптика, устремлённая на иллюминатор, отражала багровые лучи "Немезиды" и взрывы, озаряющие космос.
Элита-1, её золотисто-розовая броня, треснувшая и покрытая пылью, стояла у навигационной консоли, её изумрудная оптика металась по экранам, корректируя курс. Её лицо, покрытое следами энергона, было напряжённым, но её движения, ловкие и точные, выдавали мастерство. Она крикнула, её голос, хриплый, но твёрдый: — Астероиды на 3 часа! Бамблби, усиливай щиты! Мы не выдержим прямого попадания! — Её пальцы, дрожащие, вводили команды, а её взгляд, мельком брошенный на Оптимуса, был полон веры, как будто его присутствие давало ей силы.
Бамблби, его жёлто-чёрная броня, покрытая царапинами, метался у консоли щитов, его голубая оптика, расширенная, сияла страхом и азартом. Его голос, звонкий, но дрожащий, прозвучал:
— Щиты на 34%! Эти жестянки бьют, как танк! — Его пальцы, быстрые, танцевали по кнопкам, а его броня заискрила от шального разряда. Камера показала его взгляд: иллюминатор, где астероиды, расколотые взрывами, летели, как снаряды, а "Немезида", её пушки, сияющие багровым, выпускали новый залп.
Айронхайд, его серая броня с красными акцентами, пробитая и истекающая энергоном, стоял у оружейной консоли, его тёмная оптика пылала гневом. Его суровое лицо, покрытое шрамами, искривилось в рыке, а пушки, встроенные в предплечья, гудели, как будто он сам хотел открыть огонь. Он рявкнул, его голос, грубый, как скрежет стали:
— Пушки заряжены! Давайте разнесём их, Прайм! — Его кулак ударил по консоли, искры полетели, а его взгляд, устремлённый на экраны, фиксировал "Немезиду", как добычу.
Рэтчет, его бело-оранжевая броня, покрытая ржавчиной и шрамами, стоял у инженерной станции, его красная оптика сузилась от сосредоточенности. Его инструменты, встроенные в руки, гудели, корректируя энергонные потоки. Его голос, хриплый, но тёплый, прозвучал:
— Реакторы на пределе! Если щиты падут, нам конец! — Его пальцы, ловкие, но дрожащие, вводили команды, а его взгляд, мельком брошенный на иллюминатор, отражал взрывы и хаос.
Камера переключилась на мостик "Немезиды", где царила атмосфера холодной ярости. Стены, покрытые багровыми панелями, сияли в свете энергонных ламп, а консоли, мигавшие символами, отображали силуэт "Ковчега". Гул двигателей, низкий и угрожающий, сотрясал пол, а иллюминатор открывал вид на космос: астероиды, расколотые взрывами, и "Ковчег", его голубой след, как маяк для охотников.
Мегатрон, его тёмно-серая броня с багровыми акцентами, стоял в центре, его красная оптика, пылающая, фиксировала "Ковчег" на экране. Шрамы на его броне сияли, а клинок, сжимаемый в руке, отражал багровый свет. Камера показала крупный план его лица: суровые черты, искривлённые в мрачной усмешке, а губы, сжатые, дрожали от предвкушения. Его голос, гремящий, как раскат грома, разнёсся: