— Красные глаза? — Он усмехнулся, но смех был горьким, как выхлоп шахтёрского двигателя.
— Я слышал его, Орион
— "Я свободен". Он был как шахтный огонь, что гудел в туннелях, но глубже, как будто он пел мои песни, но старше, громче. Если это не она, то кто? И почему я чувствую его, как будто он хочет, чтобы я разнёс всё, что Трион построил?
Орион шагнул ближе, его рука легла на плечо Мегатрона, и их броня звякнула, как знак их союза.
— Потому что он знает тебя, — сказал он, его голос был твёрдым, как металл архивов.
— "Эхо Искры" — это её крик, но тьма — его голос. Квинтессоны оставили его, и Трион боялся, что она выпустит его. Мы должны понять, кто он, или Каон сгорит вместе с Иаконом.
Мегатрон ухмыльнулся, его клинок поднялся, и его тень пересекла панель, как лезвие, что могло бы разрубить судьбу.
— Пусть приходит, — прорычал он.
— Я разнесу его, как разнёс Триона. Если он знает меня, я дам ему огонь.
Архивы задрожали, как будто "Эхо Искры" ожило, и свет панелей стал ярче, отражая их тени, что сплелись в полумраке, как свет и пламя.
Полумрак архивов Иакона сгустился, как будто тени прошлого, разбуженные "Эхо Искры", начали оживать, стекая с металлических стен, что хранили молчаливую память Кибертрона. Кристаллические лампы мигали, их свет дрожал, как угасающее дыхание, отбрасывая блики на панели, покрытые пылью веков, что оседала на них, как пепел звёзд, что угасли ещё до рождения шахт Каона. Орион Пакс стоял перед одной из них, его красно-синяя броня, исцарапанная и запылённая, казалась чужой в этом месте, но золотые искры, что мелькали на её поверхности — остатки энергии Искры Мультиверсума — были как маяки, что связывали его с ней, с её голосом, что шептал в его искре. Воздух был тяжёлым, пропитанным сухим запахом ржавчины и слабым привкусом старого энергона, и каждый звук — от шагов до слабого гудения панелей — отдавался эхом, как зов из глубин, где разлом открыл свои красные глаза, что теперь горели в его памяти.
Орион подключился к панели, его пальцы дрожали, всё ещё ощущая тепло Искры, что они с Мегатроном вырвали из цепей Триона, и поток данных хлынул в его процессор, как буря, что могла бы разнести его мысли в щебень. Но теперь данные были живыми — символы пульсировали, как сердце, что билось в металле, и воздух задрожал, как будто "Эхо Искры" оживило архивы, питаясь их искрами, что теперь были связаны с ней. Шепот стал громче, мягкий, но настойчивый, как ветер, что касался его брони в бездне, и голос Искры прорезал тишину:
— Я ждала вас, — прошелестел он, и его слова резали его искру, как лезвие, что прошло сквозь металл.
— Они сломали меня, но вы можете исцелить. Ищи их тень, дитя моё, ищи его страх.
Орион замер, его оптика расширилась, и он бросил взгляд на Мегатрона, что стоял рядом, его серебристая броня блестела в полумраке, как клинок, выкованный в шахтах Каона, покрытый вмятинами и пятнами чёрной жидкости — следами битв, что он вёл с яростью, что не знала границ. Шахтёр смотрел на панель, его красные оптические сенсоры сузились, и его ухмылка была острой, как лезвие, но в ней мелькнула тень тревоги — не на Ориона, а на шепот, что теперь резал его искру, как шахтёрский бур резал камень.
— Она опять с тобой шепчется, Орион? — сказал он, его голос был низким, с ноткой насмешки, что резала тишину, как лезвие рубило металл.
— Или теперь она решила петь мне свои песни? Я не шахтёр, что слушает сказки — я беру, что моё. Что она хочет теперь? Ещё одну головоломку, или чтобы я разнёс эти панели, пока ты копаешься в её пыли?
Орион отключился от панели, его рука задрожала, и он повернулся к Мегатрону, его голос был хриплым, но полным решимости, как металл, что выдержал удары судьбы.
— Она зовёт нас обоих, — ответил он, его оптика встретилась с взглядом шахтёра, и в ней мелькнула искра — не страх, а понимание, что родилось в бездне.
— "Эхо Искры" — это её голос, Мегатрон, её крик, что живёт в нас с тех пор, как мы взяли её. Она говорит о Квинтессонах — они сломали её, и Трион запечатал, чтобы скрыть это. Но теперь она хочет, чтобы мы нашли их тень, его страх. Ты слышал её — она ждала нас, и этот разлом… он не просто тьма, он часть её боли.
Мегатрон шагнул ближе, его тень упала на панель, закрывая свет, и его когти слегка царапнули металл, оставив борозду, что наполнилась пылью, как след шахтёра в туннеле, что он прокладывал в поисках свободы. Его ухмылка исчезла, сменившись мрачной сосредоточенностью, и он наклонил голову, как будто прислушивался к чему-то, что резало его искру глубже, чем он хотел признать.