На мостике "Ковчега" Оптимус, его броня задрожала, крикнул:
— Элита, держи курс! Рэтчет, стабилизируй реакторы! Мы должны выстоять! — Его оптика, голубая и решительная, отражала вихри разрыва, а его кристалл вспыхнул, как маяк.
Элита, её голос, дрожащий, ответила:
— Курс… едва держится! Это безумие, Прайм! — Её пальцы, ловкие, корректировали данные, а её броня, сияющая, задрожала от перегрузки.
Рэтчет, его инструменты гудели, рявкнул:
— Реакторы на грани! Я делаю, что могу! — Его красная оптика, сузившаяся, фиксировала консоль, а его взгляд, мельком брошенный на иллюминатор, отражал кошмар.
Камера поднялась, показывая панораму: "Ковчег", его корпус, сияющий, пробивал разрыв, его щиты, голубые, мерцали, как угасающий свет. "Немезида", её багровое сияние, преследовала, её лучи, искажённые, растворялись в вихрях. Пространство, корчащееся, окружало их, звёзды исчезали, а временные аномалии, как призраки, мелькали, показывая обрывки прошлого и будущего. Гул двигателей, искажённый, был как крик, а разрыв, его багровые края, сомкнулся, как пасть, готовая поглотить оба корабля. Автоботы, их брони, сияющие золотыми символами, держались, их оптика отражала ужас и решимость, в то время как "Немезида", её багровый символ пылающий, неслась следом, готовая разорвать их надежду в пасти бездны.
Пространственный разрыв, зловещая бездна, где пространство и время корчились в агонии, стал могилой для надежд автоботов и ярости десептиконов. "Ковчег", серебристо-синий корабль, сияющий золотыми эмблемами, и "Немезида", тёмный флагман с багровыми символами, пробивали эту кошмарную воронку, их корпуса дрожали под ударами невидимых сил. Багровые и фиолетовые вихри кружились, как хищные твари, звёзды растягивались в нити, а временные аномалии, как призраки прошлого и будущего, мелькали, искажая реальность. Но разрыв, неумолимый и хаотичный, не щадил ни охотников, ни добычу. Внезапный разряд энергии, как молния, разорвал ткань пространства, и оба корабля, их системы кричащие от перегрузки, получили критические повреждения. Взрывы сотрясли их корпуса, аварийные сигналы выли, как предсмертные крики, и разрыв, словно отвергая их присутствие, выбросил "Ковчег" и "Немезиду" в разные точки пространства-времени. Это была катастрофа, где хаос, отчаяние и трагизм сплелись в драматической симфонии, а разделённые судьбы автоботов и десептиконов стали осколками их войны, потерянными в бесконечности.
Мостик "Ковчега" был охвачен хаосом: стены, покрытые кибертронскими гравировками, трещали, как ломающиеся кости, консоли взрывались искрами, их экраны мигали красными предупреждениями, а иллюминатор показывал кошмарный вихрь — багровые спирали, пожирающие звёзды. Аварийные сигналы, пронзительные и неумолимые, выли, заглушая крики экипажа, а перегрузки, сотрясающие корабль, бросали автоботов к полу, их брони, израненные, заискрили от шальных разрядов. Камера запечатлела панораму: "Ковчег", его серебристо-синий корпус, сияющий золотыми акцентами, корчился в разрыве, его щиты, голубые и треснувшие, исчезли, а двигатели, пылающие, гасли, изрыгая дым. Взрыв, яркий и ослепительный, разорвал правый борт, обломки, как метеоры, разлетелись в вихрь, а корпус, искажённый, начал распадаться, как будто разрыв разрывал его на части.
Оптимус Прайм, его красно-синяя броня, покрытая шрамами и копотью, вцепился в центральную консоль, его голубая оптика, пылающая решимостью, отражала ужас вихря. Его шлем, с удлинёнными антеннами, сиял в свете мигающих ламп, а кристалл Сердца Прайма пульсировал золотом, как последняя искра надежды. Камера показала крупный план его лица: суровые черты, пересечённые шрамами, исказились от боли, а губы, сжатые, дрогнули, как будто он чувствовал агонию корабля. Его голос, глубокий, но надломленный, прорезал хаос:
— Автоботы, держитесь! Стабилизируйте системы! Мы должны выжить! — Его рука, покрытая шрамами, рванула рычаг, но консоль взорвалась искрами, обжигая его броню, а его оптика, устремлённая на иллюминатор, отражала багровый вихрь, пожирающий их.