В центре платформы лежал осколок — небольшой, размером с кулак, но сияющий так ярко, что Орион невольно прищурился, прикрывая оптику рукой. Это был не просто кристалл — это была энергия в чистом виде, заключённая в металлическую оболочку, покрытую теми же угловатыми символами, что он видел на машине и стенах. Его поверхность переливалась, как жидкий металл, то и дело меняя оттенки от глубокого синего до ослепительного белого, и каждый луч света, исходящий от него, казался живым, танцующим в воздухе, как дыхание звезды. Орион шагнул ближе, его сенсоры уловили мощный сигнал, исходящий от осколка, и в голове вспыхнули слова из древнего текста: «Искра зовёт». Голос был не его — он эхом отдавался в его сознании, мягкий, но настойчивый, как шепот давно угасшего прайма, чья воля осталась в этом мире.
— Это оно, — выдохнул он, его голос дрожал от благоговения, смешанного с трепетом.
— Осколок Искры Мультиверсума. Я чувствую его… он живой.
Мегатрон остановился рядом, его клинок опустился, но
рука осталась напряжённой, когти сжаты, готовые к удару. Он смотрел на осколок,
и в его красной оптике отразился его свет, придавая шахтёру почти мистический
вид. Его серебристая броня, покрытая пылью и следами битвы — царапинами,
вмятинами, пятнами чёрной жидкости — казалась грубой на фоне этого
совершенства, но в его позе чувствовалась сила, непреклонность, что делала его
равным этому артефакту. Он наклонил голову, изучая осколок, и в его движениях было
что-то хищное, как у зверя, почуявшего добычу.
— Красивая штука, — сказал он, его голос звучал почти благоговейно, что было редкостью для шахтёра из Каона, чья жизнь была пропитана грубостью шахт и криками рабочих. — И опасная. Чувствуешь, какая от неё мощь? Это не просто энергон, Орион. Это… больше. Это сила, которая может разорвать Кибертрон на куски — или собрать его заново. И я хочу знать, как её взять.
Орион кивнул, протягивая руку к осколку. Его пальцы дрожали, но не от страха — от предвкушения, от того, что он стоял на пороге чего-то большего, чем его тихая жизнь в архивах Иакона. Когда он коснулся его, по его броне пробежала волна энергии, горячая и холодная одновременно, как прикосновение звезды, упавшей с небес. Его системы загудели, суставы напряглись, а перед глазами замелькали образы, яркие и пугающие: разрушенный Кибертрон, окутанный тьмой, где башни Иакона лежали в руинах, а небо пылало красным, как кровавый закат; города, где правили машины с щупальцами вместо рук, их голоса сливались в механический хор, от которого дрожал воздух; и другой мир, где он сам стоял в золотой броне, окружённый воинами, чьи лица были знакомы, но искажены временем, их оптика светилась верой в него.
Он видел Мегатрона — другого Мегатрона, чья броня была чёрной, а клинок сиял, как молния, и его армия маршировала под знаменем, которого Орион не узнавал. Видения исчезли так же быстро, как появились, оставив его с гудящим процессором и учащённым пульсом искры, что билась в груди, как пойманная птица, рвущаяся на свободу.
— Это не просто ключ, — сказал он, сжимая осколок в руке. Его тепло проникало через броню, успокаивая и пугая одновременно, как голос матери, зовущий издалека.
— Это память. Она показывает… другие реальности. Миры, где всё пошло иначе. Я видел нас, Мегатрон — нас обоих, но других.
Мегатрон прищурился, его взгляд метнулся от осколка к
Ориону, и в его оптике мелькнула тень сомнения, смешанная с жадностью, что
вспыхнула, как искра в шахте перед взрывом.
— Показывает? — переспросил он, шагнув ближе, его броня клацнула от движения.
— И что ты видел? Себя в роли героя, размахивающего этим светлячком перед Советом, пока они кланяются тебе? Или меня в роли тирана, сжигающего их золотые башни до основания? — Он усмехнулся, но смех вышел горьким, почти злым, и в его голосе прозвучала нотка вызова.
— Если эта штука может менять миры, я хочу её. Мы могли бы переписать всё — касты, Совет, шахты. Никаких больше цепей, Орион. Только сила. Представь: Каон, свободный от их гнёта, и мы — те, кто это сделал.
Орион покачал головой, его оптика встретилась с красным взглядом Мегатрона. В этом взгляде он увидел не только друга, но и тень того, кем Мегатрон мог стать — воина, чья жажда свободы могла превратиться в жажду власти. Это заставило его искру сжаться, как от холода, пробравшегося в его системы.
— Это не для войны, — сказал он тихо, но твёрдо, его голос эхом отразился от стен, усиливая его слова. — Это для понимания. Мы могли бы узнать, почему Кибертрон стал таким — разделённым, сломленным, умирающим под гнётом каст. И как его спасти. Не разрушить, а исцелить. Разве не этого ты хочешь, Мегатрон? Не свободы через огонь, а мира, где шахтёрам не придётся ломать спины ради крошек энергона?