Сегодня Сара уже не придет, она покинула дом около двух часов назад. Лили подумала о том, что ей немного жаль девушку; она не раз вразумляла брата обращаться с ней более обходительно: Сара давится солеными слезами, но стойко терпит его хамство. А ведь ей всего двадцать девять – она младше близнецов на девять лет, такая молодая, наивная и очаровательная. «Почему бы Самюэлю не попробовать…»
– Самюэль? – позвала Лили вновь, и эхо пронеслось по пустым помещениям. – Самюэль… ты решил поиграть со мной в прятки?
Она, точно шпион, на носочках подкралась к его обители и заглянула внутрь: комната принадлежала покойному отцу мужа, Гарри, но теперь ее полноправно занимал брат. Интерьер она имела строгий и аскетичный, но угнетающий, будто Гарри здесь предавался самым безотрадным думам. Темно-коричневое дерево, черные и базальтово-серые ткани, обшарпанные бронза и латунь. Самюэль с иронией отшучивался или говорил серьезно, будто убранство комнаты – израненные внутренности его души. Он часто рассказывал, как призраки давно минувших дней приходят к нему и садистски пытают – пронизывают, кромсают, потрошат, – с упоением слушая крики его агоний. А порой мучают лаской и нежностью, окунают в пучину безмятежности, травят улыбками и заливистым смехом, канувшими в забытье… наслаждаются беспомощностью и уязвимостью, наблюдая за тщетными попытками высвободиться из лживого мира грез, где можно коснуться, почувствовать тепло кожи, горячую в жилах кровь. Комната упоенно впитывает всю его боль, мутирует и распускает ядовитые цветки адемонии. Лили тревожилась за брата: его психика казалась слабой и шаткой, словно вот-вот даст сбой – придет в неисправность, как часовой механизм, – и тогда Самюэль утратит самого себя. Но узнав об Эйдене, молодая женщина обрела надежду, что он станет оплотом для Самюэля, и не позволит тому сойти с ума. Она вернет Эйдена Самюэлю, чего бы ей это ни стоило.
«Эйден…»