«Эйден…»
Самюэль что-то довольно мурчал себе под нос, словно толстый сытый кот.
«Эйден…»
– Чем ты занят таким важным, что даже меня не встретил? – Лили переплела руки и с укором воззрилась на брата, который вальяжно развалился на кровати поверх пухового одеяла. Он, как околдованный, неотрывно таращился в экран телефона.
– Влюбился, что ли, в кого? – Лили потрепала брата за коленку.
– Не знаю, можно ли мое чувство назвать «влюбленность»… скорее щемящая тоска, – мягко ответил он. – Как же мы давно с ним не виделись… я запомнил его лицо – и оно нисколько не изменилось!
– Ах, Эйден славно получился, правда? Будто позировал для меня, заметив, как исподтишка я пытаюсь его сфотографировать, – Лили сумела запечатлеть профиль мужчины, словно высеченный скульптором из белоснежного мрамора.
– Да, то его врожденная особенность – харизма. Истинно восхищаюсь этой уникальной чертой – при любых обстоятельствах он выглядит невероятно притягательно. Будто дома тренируется перед зеркалом: с каким выражением лица спотыкаться и падать, а с каким – скрывать отвращение, – Самюэль прикусил нижнюю губу, когда на поверхность памяти всплыл, точно труп в озере, один крайне неприятный эпизод.
Стоит, пожалуй, начать чуть издалека: троица вместе училась в палмерской школе; близнецы выпустились на три года раньше, чем Эйден. Лили сразу же уехала в городок Фэрбанкс и пошла в местный колледж гуманитарных наук. А Самюэль, не желая разлучаться с Эйденом, твердо решил подождать, пока тот получит диплом об окончании школы. Они условились, что вдвоем поступят в один университет на курс по психологии; все три года он подрабатывал в ресторанах фастфуда и копил на учебу. Самюэлю, на самом деле, больше нравились менеджмент и маркетинг, но ему очень хотелось наблюдать, как исполняется мечта лучшего друга: тот с детства грезил стать психотерапевтом, чтобы помогать людям. Как он сам говорил, его призвание «лечить израненные души». Самюэль всегда и во всем старался поддерживать Эйдена, но в какой-то упущенный им момент все перевернулось вверх тормашками. Эйден как-то незаметно даже для самого себя влился в одну сомнительную компанию, попав в неблагоприятную среду. Среди учеников ходили слухи, что ребята помогают сдать экзамены за одноразовый секс, и к тому же, балуются травкой и какими-то таблетками. Из-за этих отбросов низшей касты Эйден постепенно от него отдалялся: словно волны уносили его лодчонку прочь от берега, все дальше и дальше, оставляя Самюэля на острове гнетущего одиночества. Самюэль ни с кем не контактировал – он сохранял близость лишь с единственным человеком, до сокровенной интимности, – так как со своим тяжелым характером трудно уживался с другими. Он был несколько замкнут, неразговорчив, но вместе с тем импульсивен, особенно когда гневался. Самюэль же принимал его натуру целиком и полностью, со всеми достоинствами и недостатками, никогда не осуждал его, не дразнил, не насмехался. Напротив, убеждал Самюэля, насколько он симпатичен и добр, и шутливо отчитывал за излишнюю притязательность к самому себе. Но чужаки извратили его, сделали бессовестным и порочным, навязали аморальные принципы и привили непотребные желания. Они безжалостно отбирали у него Эйдена, дрались за его внимание, словно шакалы за добычу. Эйден перестал с ним обедать в столовой, часто пересаживался на лекциях, и даже перерывы на отдых он проводил с ним наедине крайне редко – будто иногда, случайно, вспоминал, что у него есть лучший друг. Самюэль частенько слышал от него извинения, но после этих робких слов ничего не менялось – они были дежурными, для галочки, и совершенно никак не влияли на их отношения, распадающиеся прямо на глазах. Эйден, как и прежде, ускользал от него, а он раскисал все больше и больше с каждым днем, таял, как сахар в чае, и Эйден, казалось, этого не замечал – его взор был обращен в другую сторону, он маниакально, завороженно смотрел на чужих. Будто они внезапно стали его центром вселенной, в которую он погрузился, как в омут, с головой.
Шла пятница, Самюэль после столовой неторопливо брел в библиотеку. Или точнее сказать: лениво плелся, словно сомнамбула; он ощущал себя песчаным замком, который настойчиво раздувал строптивый ветер, песчинку за песчинкой, источая его могучие стены и башни со шпилями. Как известно, песчаная конструкция без достаточного количества влаги очень скоро начинает рассыпаться. Эйден – что вода для Самюэля, не дает ему иссушиться. Но Эйден давно обратился в далекое обжигающее солнце, что помогало ветру его разрушить. За своими мыслями, он не заметил такое родное сияющее лицо, мелькающее в толпе, словно золотой самородок в устье реки, среди грязи и невзрачной гальки. Самюэль поднял взгляд, когда услышал заливистый смех, в груди что-то больно кольнуло, почти до слез. Толпа, состоящая из семи или восьми человек, поравнялась с ним, а затем стала удаляться в противоположном направлении; Эйден о чем-то увлеченно толковал с уродливым жирным ублюдком, которого, если он правильно помнил, звали Кенни. Идиотское имя для не менее идиотского, юродивого лица, похожего на кабанье рыло. Самюэль позвал Эйдена, а потом еще раз и еще, но получил в ответ лишь молчание. И только когда он выкрикнул имя сорвавшимся голосом, пытаясь спрятать в нем свою горесть, Эйден с нескрываемой неохотой остановился вместе с ребятами, напоминавшими небольшой товарный вагон, резко тормознувший на развилке. Он полуобернулся и уставился немигающим взглядом на Самюэля; Самюэлю показалось, что тот смотрит не на него, а куда-то сквозь него, будто он внезапно сделался прозрачным. Темно-зеленые глаза юноши казались еще темнее, чем обычно, словно в них закралась какая-то ужасающая мысль относительно Самюэля. Он небрежно проронил «Что?», Самюэль оторопел, испытав смесь разочарования и обиды. «Я хотел с тобой поздороваться», – сгорбившись, глухо пролепетал он; уши и щеки предательски опалил румянец – в такие моменты он ненавидел себя больше всего: на лице легко отражались его истинные эмоции, особенно злость и стыд. Эйден несколько секунд неотрывно глядел на него, и в красивых глазах отражался холод, а затем сдержанно произнес: «В этом нет необходимости. Я здоровался с тобой еще вчера, когда ты мне звонил. И позавчера, когда мы столкнулись возле торгового автомата. Ты решил со мной здороваться каждый день? Это утомляет». Самюэль не верил своим ушам: нет, это говорил не Эйден, а кто-то иной, нагло укравший его личность. «Эйден, что за глупости ты болтаешь? Ведь это было ВЧЕРА и ПОЗАВЧЕРА, а сегодня мы не перекинулись и словом, хотя учимся бок о бок. Ты избегаешь меня?» Самюэль не ожидал, что друг прыснет в кулак, а другие его поддержат отвратительным диким хрюканьем с повизгиваниями. «Ты спросил это всерьез? Чтобы тебя избегать, ты должен быть Джеффри Дамером, а не сопляком-переростком. Подтяни штаны, и прекрати таскаться за мной хвостом. У тебя своя жизнь, у меня – своя, поэтому перестань приставать ко мне, понял?» В этот момент черты Эйдена стали черствыми, а в зрачках мелькнул странный огонек – не то презрения, не то безразличия, или и того, и другого, – а затем одарил широкой улыбкой, открытой и ласковой, словно на задворках сознания не было ничего такого, что могло оскорбить; юноша развернулся, чтобы со всеми уйти прочь, но прежде бросил напоследок лаконичное «Бывай!» и непринужденно махнул рукой. Самюэль еще долго стоял в коридоре, прижавшись правым плечом к стене, не в силах шелохнуться с места. Эйден пригвоздил его к полу этим беззаботным, мягким жестом, и в то же время ранил в самое сердце, окропив душу горячей кровью. Эйден поступил с ним очень жестоко, но, несомненно, даже тогда он оставался необыкновенно обаятельным.