– Самюэль, посмотри на меня, – Лили взяла его лицо в маленькие ладошки и развернула к себе, – я уверена, Эйден не будет зол на тебя, что бы ты ни сделал. Он тебя очень любит, поверь.
– Вряд ли любовь обладает безграничным снисхождением. – Молодой мужчина смерил ее тяжелым взглядом из-под густых черных бровей. – «Любовь – всепрощающая сила», – наивно думаем мы. Но даже у нее есть свои пределы.
Он многозначительно вздохнул, а затем добавил:
– Я хочу поужинать, а потом прогуляться перед сном. Мне нужен свежий воздух, а то скоро покроюсь мхом, как трухлявый пень.
– Что тебе приготовить: мясные рулеты или стейки из рыбы?
– Второе, неплохо бы добавить к ним бутылочку холодного пива.
– Тебе нельзя пиво! – Лили нахмурилась и уперла руки в боки.
– Я просто озвучил свое невинное желание, – Самюэль откинулся на пуховую подушку, та захватила его в плен, как большой плюшевый монстр. – Или это тоже нельзя?
– Конечно, можно, но стоит больше думать о своем здоровье, а не…
– Я и думаю, ибо душевное здоровье – превыше всего!
– Боже… ты неисправим! – молодая женщина от негодования всплеснула руками.
– Весь в тебя.
– Скорее в отца…
– В мать уж тогда.
– Ох, закончим этот бессмысленный спор!
– Пожалуй. Я жду стейки из рыбы, ты еще помнишь об этом?
– Черт, точно. Я тогда пошла.
– Конечно.
***
Лили вела брата под руку по каменным, накрытым пеленой сумрака, улочкам. Одинокие людские души скользили среди теней деревьев, бесследно исчезая вдали; порой бесшумный ветер тревожил полусухую листву, она мягко шелестела, как морской прибой. Вокруг витал покой; с наступлением ночи Самюэлю всякий раз представляется, что мир, наполненный жизнью в дневное время, засыпает, и его сменяет другой – мистический, меланхоличный и сакраментальный. И он – неотделимая часть этого идиллистического мира.
– Кажется, Эйден теперь не одинок, – внезапно нарушила тонкую, почти звенящую, тишину молодая женщина.
– Что ты под этим подразумеваешь? – Самюэль, наслаждаясь вечерней августовской прохладой, втягивал носом слегка влажный, пропитанный терпким наэлектризованным запахом, воздух, как после грозы. И правда, будет неплохо, если прямо сейчас хлынет дождь – он хотел бы смочить лицо, промокнуть насквозь, закричать что-нибудь глупое прямо в черное небо, затянутое сизыми облаками и шлейфом звезд. Лили будет визжать вместе с ним, но явно не от радости. Он по-доброму посмеется над ней: ведь идеально уложенные – крупными волнами – волосы и макияж, который она кропотливо наносит на свою персиковую упругую кожу всякий раз перед тем, как выйти в свет, под дождем примут фантасмагорический вид. Она станет воплощением картины какого-нибудь известного давно умершего художника. Сестра несколько раз шлепнет его по спине, будто в наказание, на столь ироничное замечание, а потом разразится искренним смехом и любовно назовет «глупышкой».
Он знал это наверняка, поскольку так было и в прошлый раз.
– Он обрел даму сердца, возможно, даже женился на ней, – Лили с энтузиазмом похлопала в ладоши, выказав неподдельную радость.
– Вот как? Расскажешь? – Самюэль состроил кислую физиономию и скривил губы в подобие улыбки. Он постарался придать голосу безразличный тон, и лишь легкая дрожь могла выдать его с головой. Однако Лили столь сильно вдохновилась ее образом, что не заметила таких мимолетных, но значительных деталей.
– У него чертовски отменный вкус! Она высокая, с аппетитными формами: широкими бедрами и налитой грудью. А какое прелестное личико, обрамленное роскошными рыжими волосами! Ох, а эти пленительные темно-зеленые глаза и пухлые губы цвета фуксии… Любая девушка продаст душу дьяволу в обмен на такую красоту! Будучи подростком, я постоянно мечтала о пухлых губах, а вот мама считала их вычурными и пошлыми, а еще язвительно говорила, что их обладательниц хлестают крапивой за паршивый язык. По-моему, она завидовала, так как никогда не имела полных губ. Природа наградила ее сухими и тонкими, а когда она впадала в ярость – ты же помнишь? – то они делались еще тоньше, вовсе исчезая с жесткого лица. Зато папа в ней любил абсолютно все – повезло же! – Лили внезапно замолчала: она сосредоточенно жевала губы, думая о чем-то важном. Самюэль не смел ее отвлекать.
– Мы не навещали маму целую вечность! – с грустью сообщила она. – Скорее бы наступило следующее лето, и тогда мы сможем отправиться в Палмер, чтобы обнять ее крепко-крепко! Безумно по ней соскучилась.
– Я не особо тоскую по матери. Мне больше нравится быть с тобой. И к тому же… – молодой мужчина неприязненно фыркнул. – Под осуждающим взглядом будет задавать мне кучу неудобных вопросов. К черту ее!