Под лунным светом я бегу
Подальше от кровавой бойни пламенного солнца...
Вдруг прямо за спиной громыхнула дверь, и в комнату ввалился, точно мешок с дерьмом, Кенни, окутанный угарным маревом. Его футболка, пропитавшись маслянистым потом, липла к телу и дотошно обрисовывала каждую жировую складку. Он покачивался из стороны в сторону, как боксерская груша, по которой провели серию мощных ударов; ватные ноги едва держали массивную тушу и норовили вот-вот опрокинуть своего владельца на пол. Парень щелкнул выключателем, и желтый свет озарил скромную девичью спальню. Громко рыгнув, Кенни шокировано уставился на Самюэля, застав того в обескураживающем положении: со спущенными штанами он нависал над Эйденом, находившемся в одурманенном состоянии. Взгляд Хейза был рассредоточенным, обращенным куда-то в пустоту, глаза казались стеклянными, неживыми. Из приоткрытого рта торчал кончик красного влажного языка, сухие губы мелко подрагивали, растянувшись в полуулыбке.
– Ты, что, придурок, опоил нашего дружка, чтобы изнасиловать? – хихикнул Кенни, мерзко прихрюкнув. Он лениво повозился в кармане безразмерных спортивных штанов и толстыми сальными пальцами выудил телефон. – Это точно надо заснять… чтобы все увидели, какой ты извращенец! – пропищал обрюзгший ублюдок, откровенно ликуя, какую скандальную новость ему удалось раздобыть. Он явственно представил, что она разлетается, как бумажные птицы, по всем уголкам кампуса, а потом и целого городка, попав на первые полосы газет. Кенни уже вкушал свою заслуженную, по его мнению, награду за предоставленные СМИ провокационные видеоматериалы.
Самюэль наблюдал за развернувшимся действом совершенно спокойно, даже несколько отстраненно. Он так же, не выказывая определенных эмоций, неторопливо надел рубашку, терпеливо повозился с каждой пуговицей, застегнул ширинку и вернул на место кожаный ремень, пока жирный кретин распалялся перед ним, витая в разноцветных облаках. Надо же, ему прямо-таки сказочно повезло – конечно, с какой стороны еще посмотреть, – что сюда приперся не кто иной, как слабоумный боров, которому он давно мечтал намылить морду.
За то что позволял себе разевать вонючую пасть перед Эйденом и прикасаться к нему загребущими грязными ручищами.
А теперь добавилась по чистой случайности еще одна весомая причина.
Самюэль бережно накрыл простыней нагое тело Эйдена, а затем изящной поступью босых ног бесшумно подкрался к Кенни. Тот старался запечатлеть горячие подробности будущей сенсации, не обращая внимания на Самюэля, воплотившегося в хищника, готового вот-вот атаковать свою добычу.
Самюэль грубо выхватил телефон из трясущихся ручищ и бросил в стену с такой силой, что тот разбился вдребезги. Осколки стекла, поблескивая в желтом свете, разлетелись в стороны, словно брызги воды. Кенни смотрел на свою опустошенную ладонь, как завороженный, а потом поднял водянистые глазки-пуговки, поддернутые дымкой, и вперился в Самюэля. В его взгляде читались оторопь и… страх.
Самюэль в ухмылке обнажил свои клыки.
Самюэль пребывал в экстазе – как и когда он был в Эйдене, – избивая до полусмерти Кенни, наслаждаясь его страданиями. В душе он надеялся, что Кенни гораздо больнее, чем было ему, когда Эйден отворачивался от него и уходил прочь, вслед за Кенни и остальными выродками, больнее, чем когда Эйден улыбался не ему, а Кенни и другим… Самюэль выбил ему несколько передних зубов, вывернул левую кисть и основательно прошелся кулаком по ребрам. Позже выяснится, что два из них имеют трещины, а третье – осколочный перелом. Дольше всего он заботливо массировал мясистые щеки: вскоре они стали похожи на заготовку для шашлыка, измазанные бордовой кровью, как острым соусом.
В итоге Самюэль вылепил из этого ублюдка какую-то неведомую тварь, родная мать бы не опознала.
После того, как Самюэлю надоело истязать свои кости о булькающее брюхо и другие части тела Кенни, он схватил его за реденькие светлые волосики на затылке и потащил прямо до кровати, где лежал Эйден. Эта скотина весила не меньше свиньи гемпширской породы, поэтому пришлось с ним не мало поднапрячься. Он потянул Кенни за волосы так, чтобы его большая голова, пребывавшая сознанием в отключке от употребленной на вечеринке дури и болевого шока, располагалась почти напротив лица Эйдена. Его изуродованный рот широко распахнулся и с уголков вздувшихся посиневших губ потекла слюна. Вязкая и алая, как клубничный сироп. Эйден полузакрытыми глазами апатично смотрел на Кенни, или точнее на то, во что он превратился по прихоти Самюэля; вряд ли Эйден понимал, что происходит на самом деле, но это было к лучшему. Он бы не одобрил действия Самюэля, и кроме того, поднял скандал, или того хуже: закатил истерику…