«Что тогда…» – молодой мужчина нахмурился, поджав губы.
Эйден определил бы свое нынешнее состояние термином «пассеизм», лишь с одним уточнением: он не был равнодушен, и уж тем более настроен враждебно к настоящему, напротив, ценил его больше всего, в отличие от будущего, которое упорно выжидает за дубовой дверью. И жадно, настойчиво тянет свои когтистые лапы, чтобы вцепиться в плоть и утащить с собой во мрак.
Лили стойко проигнорировала молчание Эйдена и холодно проговорила:
– Надеюсь, ты сделал верный выбор. А теперь, давай сюда чертов ключ и вскроем, наконец, эту дверь! – она раздраженно протянула свою лилейную ладонь.
Эйден покопался в карманах портфеля и выудил огромный железный ключ, примерно пять дюймов в длину, на его конце мерцала звезда Давида. Лили бесцеремонно выхватила ключ из пальцев Эйдена, вставила в замочную скважину и повернула до характерного щелчка. Замок с грохотом рухнул на пол, и дверь легко отворилась.
Эйден включил свет, окутавший помещение голубоватым флером. Кабинет предстал перед Эйденом в точности таким, каким он его запомнил, будто при переезде из штата в штат, отец забрал кабинет с собой, восстановив до самой последней мелочи: в углу теснился кожаный темно-коричневый диван, возле примостились письменный стол из массива ясеня, стул с бархатной оливковой обивкой и кресло ему под стать. Стены были инкрустированы лепниной – барельефами цвета слоновой кости, заключавшими в себе мифологические сцены, как-то связанные с алхимиками; высились шкафы, декорированные пилястрами с каннелюрами и плотно набитые различной литературой, педантично расставленной за стеклянными витринами в алфавитном порядке; вместо картин висели зарисовки человеческого тела, небрежные записи, снимки вскрытий и многое другое.
Ко всему прочему, в кабинете отсутствовали окна, но хотя бы имелась вентиляционная система. Изначально помещение представляло собой вместительную кладовую, но благодаря Кайлу Хейзу она наполнилась сакраментальным смыслом. И в этой замкнутой душной обстановке ученый часами, днями, неделями обдумывал свои великие идеи.
Здесь господствовали спертый замшелый воздух, абсолютная тишина и акрософия.
– Да тут все прилично! А я надеялась застать разложившиеся трупы, на которых он ставил эксперименты, склянки с эмбрионами-мутантами, мозгами, химическими веществами. Сплошное разочарование! – Лили хмыкнула, подошла к книжному шкафу и наобум достала «Руководство по классификации рака» с дряблой обложкой. Молодая женщина с напускным безразличием наскоро перелистнула льняные страницы. Добравшись до корки, она резко захлопнула книгу и бросила на пол.
– Здесь нет ничего, что бы пригодилось, – сухо констатировала она, а затем принялась проделывать то же самое безобразие со следующими изданиями. Она явно негодовала, вымещая свою злобу на учебниках, мемуарах, словарях, трактатах таким вот кощунственным образом. Эйдена столь неприличное поведение задело за живое. Он впустил Лили в кабинет отца не для того, чтобы устраивать хаос, а помочь найти любые материалы по проекту «Трансома».
Сборник «Клонирование ДНК. Методы» автора Гловера Д. Лили чуть не продырявила острым каблуком, но Эйден успел подхватить его с пола. Он бережно стряхнул с обложки пыль и поставил на место. Когда Лили собралась отправить в полет биографию известного, давно ушедшего на покой, нейрохирурга, Эйден схватил ее за тонкое запястье и грубо одернул. Книгу он забрал, заботливо привел ее внешний потрепанный вид в порядок и поставил на полку возле сборника.
А затем воззрился на Лили уничижающим взглядом:
– Ты как капризный подросток, устроивший вандализм на зло родителям. Веди себя как подобает в чужом доме, иначе я вышвырну тебя за шкирку, как нашкодившего щенка!
Лили не смутил резкий тон Эйдена, она лишь виновато склонила голову и произнесла тихое «прости».
– Я очень волнуюсь за брата. Если буду мешкать, то не успею… я так боюсь потерять его, Эйден! – она медленно приблизилась к мужчине и уткнулась лбом ему в грудь. Она чувствовала себя настолько ужасно, что хотела разрыдаться, но в уголках глаз не скопилось и слезинки. Изнуренная постоянными мыслями о смерти брата, она не находила в себе сил заплакать, как бы ни старалась. Ей определенно стало бы легче, вызволи она все накопившееся дерьмо наружу. Лили ощущала себя черствой, как сухарь. Но в ее душе билась боль как никогда яркая, импульсивная, невероятно горячая, она текла по сосудам, разъедая, подобно кислоте, все ее внутренности.