Шел тысяча девятьсот девяносто четвертый год, последний майский день близился к концу. Ершистый ветер обдувал холмистые долины Палмера, все еще покрытые снегом, но при этом вокруг пестрели желтые, алые, лиловые и фиолетовые цветы. Их лепестки мелко-мелко трепетали, как крылья пчелы. Ребята сидели на трухлявом стволе дерева – «скамейка с занозами и червячками» – как ласково называл его Самюэль, – посреди лужайки у подножия невысоких синих гор, похожих на рыбьи плавники. Они болтали о всяких незначительных вещах, когда Лили задала безобидный вопрос, обращенный к Эйдену: «А кто на этот раз тебе нравится?» Мальчик сначала замялся, а затем, поглядев из-подо лба на Самюэля, вкрадчиво произнес: «О, этот кто-то находится совсем близко. Настолько, что касается коленкой моей коленки». Лили вспыхнула и хотела тактично возразить, что-то вроде «какая ерунда», но Самюэль поддержал Эйдена: «Ага, а еще этот кто-то смотрит прямо ему в глаза, касается его волос…» Он с усмешкой потрепал Эйдена по макушке. Тогда Лили не выдержала, соскочила с места и заверещала писклявым голосом: «Да вы, как вы смеете? Он же мой брат!» Девочка тыкнула в сторону Самюэля своим крохотным пальчиком с изумрудным колечком, будто ребята могли не понять, о ком она говорит. «Как вы можете так беспардонно себя вести!? Где ваши манеры? Ненавижу вас обоих! Вы… вы… педики!» – на последнем слове она развернулась и убежала от них подальше.
Лили дулась на мальчишек еще очень долго, а они с недоверием на нее косились, будто она сошла с ума. Постоянно перешептывались и хихикали, а еще специально держались за руки, нарочито ее раздражая. Впрочем, спустя пять суток мальчишки первые подошли мириться. Как объяснил Самюэль, это необходимость, так как им двоим приходится делить общую жилплощадь под одной крышей, и избегать друг друга крайне тяжело. А еще мать подзатыльников надавала за то, что обижает «маленькую принцессу». Самюэль попытался убедить мать, что сестренка-близняшка вроде как старше, но для нее дочь «навсегда останется крохотным цветочком». И Самюэль, несмотря ни на что, должен ее оберегать и защищать. Кстати, он, следуя рыцарским догматам, не стал доносить, что с пухлых розовых губок сорвалось дрянное слово. Иначе задница Лили воспылала бы праведным огнем. С Самюэлем также проводил воспитательную беседу отец, но его скупая речь несла в себе единственное неукоснительное правило «женщин нужно уважать». Самюэль был совсем не против, но ведь он не виноват, что Лили не понимает невинных шуток. И все-таки он принял мужественное решение «зарыть топор войны», чтобы вновь общаться со своей «ненаглядной сестренкой», как ни в чем не бывало. Естественно, Лили как истинная женщина притворялась обиженной еще несколько минут, пока мальчишки распинались перед ней, пытаясь объяснить свое дурацкое поведение – ведь «то была шутка ради шутки». И никакие они не «педики». А любить друзей – это нормально, ведь ближе, помимо родителей, у них никого нет.
Потом они все втроем обнялись, да так крепко, что косточки захрустели. На столь банальной ноте конфликт себя полностью исчерпал, но Лили с тех пор не покидало ощущение, что отнюдь не все так просто, как кажется на первый взгляд. Если с Эйденом было все предельно ясно, то насчет брата она была совершенно не уверена. Она и сейчас, спустя долгие годы, не уверена, что же на самом деле испытывает Самюэль по отношению к Эйдену.
Любовь… она настолько многолика, что, пожалуй, не хватит и всей жизни, чтобы постичь все ее возможные ипостаси.
Иногда элементарные человеческие отношения кажутся более фантастическими, чем сложные научные достижения, вроде выращенного гамбургера, карты эпигенома или беспилотных автомобилей.
Любовь, как ни странно, удивляет сильнее, чем все эти научные приблуды, так как любовь нельзя потрогать, и уж тем более разобрать на детали, как механическое устройство: открутить винтики, вытащить микросхему, отсоединить проводки…