– Да… – невнятно пробухтел Джордж.
– Простите, не расслышал вас, – Эйден театрально приложил ладонь к уху. – Не могли бы вы повторить, но громче?
– Да! – выкрикнул Джордж, кажется, еще чуть-чуть и мужчина заискрится, как светодиодная гирлянда.
[1] Одри (англ. Audrey) – «благородная сила».
– Вот и славно! – Эйден громко хлопнул в ладоши. – Тогда вам придется основательно потрудиться. И, надеюсь, результаты не заставят себя ждать. А пока на сегодня все, Джордж. Увидимся, как обычно, через неделю, в четверг. Если у вас появятся какие-то изменения, обязательно предупредите заранее.
Джордж поднялся с насиженного места и тут же замешкался: водянисто-голубые глаза жадно уставились на горку зеленых яблок в хрустальной вазе.
– П-простите, мистер Хейз, можно взять яблоко? До ужина еще три часа, а я так голоден… – мужчина гулко сглотнул.
Джордж выглядел, как пес, клянчащий у хозяев жареную куриную ножку. И Эйден, попрекая себя за излишнюю мягкосердечность, уступил его желанию. Он аккуратно ухватил пальцами за черешок самое верхнее, венчавшее горку, словно Яблочный король, и осторожно подбросил в воздух, прямо в руки Джорджу.
– Ловите, Джордж. Только, пожалуйста, не подведите меня, – Эйден подмигнул и растянул губы в улыбке.
– Спасибо, мистер Хейз, – пухлые щеки Джорджа налились алым, как гроздья рябины. Он впился зубами в сочный плод, из-под жесткой кожуры прыснул кисловато-сладкий сок.
– Не стоит благодарить, ведь все зависит только от вас, – Эйден махнул рукой, и мужчина скрылся за дверью.
Эйден устало откинулся на спинку кресла. Он давно заметил, что впитывает в себя человеческие чувства и эмоции, как губка – гипертрофированная эмпатия стала его персональным проклятьем. Во время коммуникации с пациентом они буквально становятся частью него самого, врастают в плоть, в кости, чтобы испить из него всю энергию, оставив лишь источенную оболочку.
Молодой мужчина распластался на диване, о котором грезил последние пятнадцать минут. Вытянулся во весь рост и переплел пальцы на животе, прикрыл глаза, сосредоточился на мерном дыхании, легком, бесшумном. Включить бы радио, чтобы разбавить тугую тишину, погрузиться в забвение под соул-джаз или джаз-фанк, но для этого нужно встать, а так не хотелось нарушать внутреннего умиротворения. Вместо этого он стал напевать слова песни, которые случайно уловил лишь раз, когда-то давно. Однажды Эйден проводил ночь со случайной незнакомкой – девушка расстегивала пуговицы на его рубашке, ласкала влажными губами шею, – и совершенно неожиданно его язык пленил меланхоличный мотив. Эйден сталкивался с реминисценцией с исключительной редкостью, так как имел весьма полезный, натренированный годами, навык усваивать сразу любую информацию. Он мог ненарочно что-то вспомнить из школьных уроков биологии, химии, различных семинаров, но эта песня… она выделялась на фоне всего остального, словно являлась чем-то важным… чем-то сокровенным. Откуда она вообще взялась?
Небеса закрывают на меня глаза,
Я вижу, что шторм поднимается из моря...
И он приближается,
И он приближается[1].
Ох, его голова вдруг разболелась, в висках запульсировало, будто прямо из мозга кто-то отчаянно возжелал выбраться наружу. «Где же я мог ее услышать? Где же…» Размытые затененные лица замелькали перед взором, зазвучал до боли знакомый голос, глухой, трепещущий: «Я защитил тебя, Эйден, смотри. Смотри, эта мразь хотела сделать тебе плохо, и я подправил его лицо! Хочешь, я убью его ради тебя?». Всякий раз подобные фрагменты непроизвольно возникали в его памяти, переливались всевозможными оттенками гнева и страха, а затем лопались, как масляной пузырь. Вырванные из его жизни эпизоды казались плодом воспаленного воображения, сценками из какого-нибудь остросюжетного романа, но он точно знал – реальность куда более жестока, чем самые извращенные фантазии.