– Все было настолько плохо?
– Полагаю, да. Дарен не все мне рассказывал, но из того, что позволил мне узнать, я понял, что дело – дрянь. Я и сам советовал ему убраться из дома подальше, пока не случилась непоправимая беда. Мать с отчимом не просто напивались, а потом ругались в пух и в прах, а устраивали самые настоящие «собачьи бои». Выбивали друг другу челюсть, ломали пальцы, ребра… Однажды Патриция вырвала кусок мяса из плеча Бади. Зубами. Крику и крови было столько, что Дарен даже «скорую» и «полицию» вызывал.
– Ох, бедный… А что случилось потом?
– Ну, рану зашили, перевязали, Патриции и Бади прочитали лекцию, что так «делать нельзя» и отпустили восвояси. После этого случая Дарен стал сбегать из дома. Как ни странно, больше подобных инцидентов не происходило, однако заниматься рукоприкладством они не переставали, по-моему, им доставляло особое удовольствие мутузить друг друга, как боксерскую грушу. У них это явно переросло в зависимость. Это токсичные, больные отношения, или, как называет их психология, «абьюзивные». В них преобладают манипулятивные действия, психологические атаки, угрозы… в общем, присутствует целый арсенал для «разностороннего насилия», где оба партнера заложники своих слабостей, своих больных чувств: превосходства, неполноценности… Жестокости. Это довольно сложные пациенты, говорю как психотерапевт. У мальчика действительно не было иного выбора – он мог лишь самостоятельно вырваться из порочного круга и начать собственную полноценную жизнь.
– Вот как… Надеюсь, у него все наладилось, – тихо проговорила Лили.
– Я тоже. Но мы уклонились от темы, Лили, – упрекнул ее Эйден.
– Ах, да, – как-то рассеянно произнесла молодая женщина. – Брат увидел тебя с другом. Естественно, он сначала не знал, что за тип такой, постоянно говорил о нем в презрительном ключе, что-то из серии «какой-то придурок». Но в более грубой форме. А затем сумел вас подслушать, и ты как раз назвал своего друга по имени.
– А дальше?
Лили перевернулась на бок. Хорошо, что Эйден не видел ее лица, так как оно исказилось от боли: еще чуть-чуть, и она разрыдается. Ей невольно пришлось вспомнить, что в то время испытывал Самюэль.
Он с каждым днем источался на глазах.
Разлагался, будто внутри давно умер.
Все началось с той вечеринки в доме семьи Травель. Самюэль вернулся только на следующий день, рано утром. Его руки были все в ссадинах, будто он в ярости колотил бетонную стену. Он несколько дней не разговаривал и почти ничего не ел. Запирался в своей комнате. Порой она слышала, как он плакал.
Он так отчаянно никогда не плакал.
На вечеринке определенно «что-то» случилось. И это «что-то» очень сильно изменило ее брата.
Сожрало изнутри.
Он явно чувствовал вину за произошедшее.
Перед самим собой.
Перед Эйденом.
Он стал избегать Эйдена, будто огня.
Вина и по сей день следует за ним по пятам, словно преданная дьявольская свита.
Она стала его второй кожей.
Вросла в мышцы и жилы. Проникла в сердце, в самую душу.
И заполнила их самой черной липкой тьмой.
Но лишь взгляд… единственный взгляд, направленный на Эйдена, смог пробудить в нем забытое сияние.
За время, проведенное в страданиях, он впервые смог улыбнуться.
«Что же ты такое скрываешь, брат?» – задавая этот вопрос, она уже будто бы знала на него ответ.
«Нечто непростительное».
Эйден об этом не заикается… и говорит о Самюэле с теплом. Может ли быть, что он ничего не помнит?
Не помнит, что сделал с ним Самюэль…
– Он наблюдал за вами исподтишка, когда на работе у него выдавалась свободная минутка. Это продолжалось недолго, так как ты с Дареном прекратил ходить в «Джек в коробке». Со дня трагического происшествия.
– У-м-м, Майкл Скиф… – на трезвую голову молодого мужчину перекосило. Находясь в легкой алкогольной эйфории, Эйден пропустил имя сквозь себя: оно показалось самым непримечательным, как и тысячи других. Но сейчас оно резануло слух, прошлось по нервам, как смычок по скрипичным струнам.
– Да, верно. Вы оба выжили после стычки с этим психопатом, и я даже не знаю, кому из вас двоих досталось больше: ты получил серьезное ножевое ранение, психологическую травму, от которой лечился несколько месяцев…
– Лет, – раздраженно поправил Эйден. Для него этот временной нюанс имел весомое значение: пролетевшие годы, что он коротал в затхлых кабинетах мозгоправов, оставили на нем неизгладимый отпечаток. Своего рода грязное клеймо, от которого никогда не отмыться. – Я обследовался у кучи специалистов: они – по крайней мере делали вид – усердно исцеляли меня риторикой, пичкали всевозможными таблетками. И только профессор Ирвинг Киллиган смог заглянуть в мою изломанную душу, собрать каждую утерянную частицу, сшить воедино, разгладить образовавшиеся уродливые шрамы. Шрам на груди никогда не казался мне таким уродливым, как шрамы моей души… Словно достались мне от когтей адской химеры.