«Не скучай здесь!»
В мозгу вновь прозвучали звонкие слова, наполненные неподдельным энтузиазмом. Эйден и рад бы не скучать, но ему претила одна лишь мысль, что он будет заперт на острове много-много месяцев, как какое-нибудь редкое животное в зоопарке, – несмотря на всевозможные развлечения, на него довлела со всех сторон бескрайняя холодная вода синего океана.
Он чувствовал себя подавленным.
Гулять было разрешено лишь в строго определенное время (после обеда, после ужина, и перед сном), обычно ходили гулять все и не более чем на полчаса. Перед сном дозволялось гулять чуть подольше, но не позднее, чем до десяти сорока пяти. А ровно в одиннадцать ноль-ноль – отбой. Эйден выбирался на свежий воздух после ужина, а затем зависал в бильярдной почти до десяти. Еще примерно двадцать пять минут заняло принятие душа и беглое изучение обширной библиотеки.
Текущий день, как ни странно, пролетел незаметно, в темпе вальса. Чему Эйден был безмерно рад, однако это не означало, что так будет происходить постоянно. Он морально готовился к нудным нескончаемым дням, когда ход времени будто бы нарочито замедляется, и минуты тянутся, как часы. Дома он изредка испытывал подобное явление – чаще всего, когда подвергался апатическому симптому: разрушительная комбинация бессилия, абсолютной безучастности и бездеятельности. Не хочется есть, читать, смотреть фильмы, говорить, думать, даже сон превращался в издевательство над самим собой. Молодой мужчина слонялся по дому как неприкаянный от стены к стене, сидел на полу лоджии, с опустошенными мозгами таращился в звездное небо, присушивался к пестрым звукам с улицы, или включал кран на кухне и безотрывно пялился на бегущую струйку воды, тоненькую и прозрачную. В итоге, когда ему надоедала вся эта нелепая канитель, он глотал таблетку от бессонницы и вырубался (при чем не сразу) почти до полудня. Вставал с убитой головой и тяжелым телом, будто всю ночь пропахал на стройке.
И шел, как ни в чем не бывало, на работу.
Часто он смотрел на своего пациента и задавался вопросом: думает… или задумывался ли хоть на секунду сидящий перед ним, насколько тяжело бывает ему самому?
Всякий раз он вынужденно подавляет в себе все чувства и эмоции, настраиваясь на чужие, чтобы лучше их принять, осознать, проанализировать и сделать правильные выводы, выбрав наиболее эффективный способ оздоровления «больного». Всецело «забывает» о той жизни, что находится за пределами его кабинета. В кабинете Эйден – совсем иная личность, иначе ему никак не справиться с теми трудностями, с которыми постоянно приходится сталкиваться при взаимодействии с пациентами.
Пациент всегда вываливал на него тонну своих проблем, как отходы в мусорную яму. И будто безмолвно, с едва прикрытой усмешкой, ему твердил: «Гляди, какая дрянь наполняет меня изнутри. Прыгни, окунись с головой, наглотайся вдоволь, теперь тебя наполняет такая же дрянь, как и меня».
Словно ему было совершенно невдомек или откровенно плевать, что Эйден ничем не отличался от него, и он так же захлебывался в яме с отходами, оставаясь наедине с самим собой.
И когда пациент покидал его кабинет, он возвращался к своему «Я», склизкому, как слизняк, и удушающему, как петля на шее.
Лишь единственный раз Роберт Грин, тяжело переживающий смерть лучшего друга, задался вопросом: а как преодолевает жизненные невзгоды сам Эйден? На что тот ответил, что самостоятельно это делать удается с огромным усилием, поэтому ему не понаслышке известно, что значит быть «по ту сторону баррикад». Надежной опорой стал человек на тридцать два года старше него самого, он постоянно напоминал ему об отце. Именно он не дал Эйдену исчезнуть.