Роберт Грин отнесся к этому чистосердечному признанию с полным пониманием и искренне посоветовал никогда не разрывать с ним связь. Жизнь так быстротечна, так неуловима, порой жестока… никогда не знаешь, в какой именно момент она бросит тебя на произвол, прямо перед ликами монстров.
Одиночество обезоруживает.
Делает беззащитным.
Как бы Эйден не желал признавать, но Роберт был прав, однако совесть ему не позволяла связывать себя и профессора Ирвинга – у того был свой путь, которому он следовал, а у Эйдена - свой. В конце концов, их расставание было неизбежным.
Все птенцы когда-нибудь покидают родительские гнезда. И он – не исключение.
Нужно учиться порхать своими крыльями.
Он должен доказать профессору, что достаточно зрелый, чтобы позаботиться о себе.
Он хотел, чтобы профессор гордился им.
Эйден желал услышать это лично от него…
Когда они встретятся вновь.
Эйден остаток часа провел за чтением книги «Вторники с Морри» от автора Митча Элбома. Торвальд перед сном предложил ему разыграть три шахматные партии, однако Эйден вежливо отказался. «Я ни разу не выигрывал», – с грустью в голосе произнес он. Хотя этим фактом он не был опечален по-настоящему. «Тем приятнее с тобой играть! – насмешливо булькнул старик. – Самый непредсказуемый соперник!» «Не издевайтесь, а то чувствую себя дураком», – молодой мужчина скривил недовольное лицо. «Ты не дурак, Эйден. Просто эта игра тебе неинтересна», – Торвальд явно не пытался его утешить, искренне считая так, а не иначе. Эйден не стал с ним спорить. «Пожалуй, вы правы, – легко согласился он. – Уже известны мои результаты?» «Кое-что готово. Но все обсудим завтра, а пока отдыхай и ни о чем не беспокойся», – Торвальд, если бы мог, похлопал Эйдена по плечу, но ограничился лишь неуклюжим взмахом раздутой от лишнего жира руки. Молодой мужчина ему вторил. Медсестра Мэри мило улыбнулась сухими бледными губами, развернула кресло-коляску и, слегка подталкивая ее ногой, выкатила в коридор. Дверь за ними громко захлопнулась, как от сильного сквозняка; из коридора еще некоторое время раздавались скрежет колес о каменные плиты и тихое ворчание медсестры Мэри. Кажется, она обвиняла Торвальда в беспечности – старик крайне неохотно соблюдал назначенный ему «оптимальный оздоровительный режим». Торвальд явно любил капризничать, как избалованное дитя, да он это и не отрицал, искренне считая, что «в его возрасте соблюдать дурацкие правила – лишь смерти на потеху». Он смиренно, без лишней суеты, дотягивал свои последние дни.
Эйден дочитывал «Вторник третий. Мы говорим о сожалении», его неумолимо клонило в сон, но он сквозь полуприкрытые веки упрямо шарил глазами по расплывающимся буквам, складывающимся в слова, осмысленные фразы, целые сложные предложения… Его голова все тяжелела и тяжелела, и он не заметил, как крепко задремал, склонившись над книгой – словно пытался разглядеть выцветшую мысль на желтоватой шершавой странице.
***
Самюэль почти час не мог сомкнуть глаз, мучимый лукавыми, снедающими внутренности, чувствами, вызванными сомнительными умозаключениями: стал ненужен, а потому покинут и забыт. Откуда взялись эти трое подлых лжецов, искусно вводящих его в заблуждение, намеренно искажая незыблемые истины, дабы причинить еще больше боли его израненному альтер эго? Разве дело обстоит на самом деле подобным образом? Разве он все это не выдумал под влиянием вновь нахлынувшего одиночества?
Внезапное появление Эйдена – как глоток свежего воздуха, а после его скорого ухода кто-то невидимый вновь перекрыл ему доступ кислорода…
Ему нужно срочно что-то делать с этими тремя злонесущими сущностями, извращающих его сознание и душу, пока он не впал в глубокую депрессию. А он прекрасно знает, насколько тяжело из нее выкарабкаться.
Он с трудом поднялся с кровати, словно его тянул вниз привязанный камень. Что ж, болезнь и различные переживания действительно похожи на один огромный камень, способный утопить его в собственных чувствах, разлагающих его сущность, его «Я», как труп под палящим солнцем. Он держался буквально из последних сил за самый край своего ослабевшего сознания, а под ногами, широко разинув пасть, разверзлась пустота.
Что именно его удерживало, придавало ему хоть каплю уверенности, он и сам точно не знал, а точнее, не желал признаваться. По-своему, он этого стыдился, так как всегда считал привязанность к Эйдену довольно странной. Эта глубокая зависимость от него… Словно какое-то древнее колдовское наваждение. Но он не смог бы ее разорвать, даже если бы захотел, она была необходима ему по какой-то необъяснимой причине (а, возможно, банальной и типичной для многих – что-то вроде «обретения целостности», когда один гармонично дополняет другого). Их связь с Эйденом – точно веревка, одним концом привязанная к Эйдену, а другим обмотанная вокруг его собственной шеи. И как только он полетит вниз, веревка затянется на шее, мгновенно задушив.