– Я тут кое-что вспомнил про Эйдена, – осторожно начал Самюэль.
Лили на секунду замерла, а затем словно бы безразлично продолжила срезать толстую мягкую кожуру с цитрусового плода. Розовый горьковатый сок стекал по ее ладоням, когда она особенно сильно надавливала на сочную мякоть.
– Ну, как вспомнил… – Самюэль взял новую бумажную салфетку и стал старательно складывать из нее геометрические фигуры. – Скорее, нахлынула ностальгия при виде его глаз.
Таких же зеленых, как хвойные ветви.
Я мимолетно заметил, что Эйден все такой же с тех пор, как я в первый раз его разглядел, будучи совсем ребенком.
Именно не увидел, а разглядел.
Эйден постоянно находился под опекой родителей, гуляя с ними за ручку. Я так понимаю, они не отпускали его одного совсем никуда – даже поиграть с детьми его возраста. Только когда ему исполнилось восемь лет, они постепенно стали давать ему чуть больше возможности свободно перемещаться.
Да и тогда я его особо не замечал – ребенок как ребенок, ничего примечательного.
Тихий, спокойный, немного стеснительный. Хотя весьма улыбчивый, внимательный, смышленый…
– Самюэль… – тихо позвала его Лили. Она небрежно строгала грейпфруты на крупные куски и бросала их в соковыжималку.
– Ох, да, прости, отвлекся.
В общем, я был полным идиотом, не замечая его.
А ведь Эйден в своей простоте, наивности, доброте... был не такой как все. Именно бескорыстная природная доброта по-настоящему отличала его от всех других.
Чем и заворожил меня.
А я невольно поддался его чарам.
Я мало, очень мало общался с другими ребятами: и младше меня, и старше. И все они вызывали приступ отвращения: неотесанные, безбашенные, жестокие… Будто дикие звереныши, повылазившие из каких-то обомшелых пещер.
Черт, как же я их презирал!
Был лишь один пацан, глуповатый субтильный чудак, с которым якшался, и то неохотно, так как он с азартом принимал любые правила, навязанные ребятами для новой вымышленной игры: будь то забросать ошметками грязи и навоза «непонравившегося» прохожего, затравить до смерти уличного кота, запугать «страшную» девчонку, или исковырять палками труп животного, вытащив наружу его кишки. В их кругу такое поведение считалось нормой, да ты и сама помнишь, как мать постоянно причитала по этому поводу, беспокоясь, как бы мы не начали заниматься разбойничеством, подражая им. Слава богу, мы были достаточно благоразумны, чтобы не учинять то безобразие, что могло поставить нас вровень с этими дегенератами. Их бранили, лупили, но они все равно творили, что только взбредет в дурные головы, чувствуя вседозволенность.
– Один раз ты все-таки принял участие в соревновании «Пни посильнее Чарли Кокса», упав до их плебейского уровня. – Лили поставила на стол тарелку с горячим рагу и стакан сока. А после вновь заняла свое место и пододвинула чашку с остывающим кофе.
– Он был сволочью. Унижал всех подряд, даже тех, кто перед ним лебезил. – Самюэль принялся хлебать рагу, бесстыже причмокивая.
– А ты – святой лапулей, поэтому прописал ему золотого пенделя под зад. Четыре раза. – Лили растопырила пальцы левой ладони и демонстративно ими помахала, типа «смотри, как много!».
Самюэль укоризненно качнул головой.
– Заслужил. Я не оправдываю свою отвратительную выходку, но… однажды этот ублюдок угрожал мне – или даже, потеряв последние крупицы совести, хвастался, – что когда ты подрастешь, он подкараулит тебя, прижмет лицом к стене, а после задерет юбку и… сделает все, чтобы ты рыдала от боли и умоляла его остановиться. Знаешь, в тот момент я был готов размазать его по асфальту, как говяжий бифштекс, несмотря на то, что он – пятнадцатилетний дылда, а я – одиннадцатилетний сморчок. Я был очень зол, ОЧЕНЬ, и да, я с превеликим удовольствием воспользовался возможностью наказать его за поганые слова в адрес моей сестры. Жаль, мне не позволили отрезать ему язык. Я бы высушил его и сохранил на память – как медальку за победу над моральным уродцем.
– Не знала, что у тебя фетиш на сушеные языки… – Лили смиренно вздохнула – по ее реакции было заметно, что она приняла позорный поступок брата как нечто должное, поскольку тот храбро защищал ее честь. Наверняка она подумала, что Чарли и правда заслужил не меньше десяти пинков под зад за свой скверный характер, но вслух этого признавать не стала. Гордость не позволила согласиться с тем фактом, что некоторые индивиды действительно достойны своей участи – как говорится, «жестокость за жестокость»[1], хоть Лили и считала данное убеждение крайне неприемлемым для разрешения любых конфликтов, – чтобы впредь неповадно было продолжать вести себя столь неподобающе. К тому же, она не имела полного представления о всех «подвигах» Чарли, за которые ребята всей дружной толпой сотворили из его задницы одну сплошную гематому.