– У тебя явно прослеживаются психосоматические заболевания, проявляющиеся разного рода нарушениями. Собственно, ты и сам в курсе своего околопограничного состояния, в котором ты пребываешь долгие годы.
Эйден передернул плечами, будто отгоняя муху. Диагноз звучал, как смертельный приговор, и было крайне неприятно о нем слушать; даже из уст профессора Ирвинга – когда тот занимался его лечением – слова вылетали, словно шершни, и болезненно жалили в самое сердце.
– Господин Торвальд, я хочу, чтобы вы озвучили полный список его болезней! – вставила свои пять центов Лили. Она возбужденно заерзала на стуле, рассчитывая заполучить горячие, как свежеиспеченные пирожки, подробности.
– Депрессия, тревога, признаки персекуторного бреда, ипохондрия, невротический дыхательный синдром, быстрая утомляемость и многое другое, – сдержанно перечислил Торвальд, сохраняя непроницаемое лицо, но в его маленьких слезливых глазках с рыхлыми веками Эйден уловил плохо скрываемое негодование. Далее он дал некоторое пояснение, но скорее для Лили, чем для Эйдена, хотя в ее сторону даже не глядел, сосредоточенно уставившись в текст. – Некоторые расстройства возникли в результате психотравмирующего воздействия в прошлом, и они же деактивировали защитные реакции организма, спровоцировав разрушительные процессы и сформировав новые патологии. Все изменения происходили, естественно, не сразу, а постепенно, разрастаясь, как снежный ком, пущенный вниз со склона горы. Если визуализировать Эйдена с помощью абстрактного искусства, то он – согбенное сухое существо, окутанное бесформенными разноцветными сущностями, вырвавшимися из тела и медленно его пожирающими.
Эйден и Лили растерянно переглянулись. Торвальд уловил их настроение и поспешно пояснил:
– Кх-м, прошу прощения за мой неуместный поэтический язык, просто вспомнилось кое-что из живописи…
Старик, тяжело прокашлявшись, словно выхлопная труба, замолк и задумался о чем-то своем, время от времени шевеля маленькими губами и раздувая щеки. На лысине игриво сверкали светлячки от ламп.
И вот он вновь обратился к Эйдену:
– У тебя, Эйден, в арсенале весьма проблематичный набор, если можно выразиться, компонентов, которые значительно подрывают твою внутреннюю гармонию, здоровье в целом. Однако, проблема кроется гораздо глубже…
Эйден нервно перебил:
– Звучит неутешительно: будто меня пора изолировать от нормальных людей и кинуть в камеру для душевнобольных на месяцок-другой. Конечно, еще присутствуют остаточные следы этих негативных симптомов, но очень слабые. Многие из них практически полностью удалось выморить. Достичь высоких положительных результатов постарался мой опекун, профессор Ирвинг Киллиган, так что не вижу причин для обеспокоенности. – Уверенно выдал Эйден, а затем, скосив взгляд в сторону и немного помявшись, добавил: – Ну и таблетки мне тоже помогают.
– Я рад, если ты действительно говоришь правду, – одобрительно кивнул Торвальд, насколько ему позволила заплывшая шея, обратившаяся в жировой воротник. – Но, видишь ли, твое прошлое оказывает деструктивное влияние на сознание и может вызвать отрицательные побочные эффекты во время проведения эксперимента. Так, в теории человеческий мозг обладает резистентностью, то есть он отторгает чужую память, как какую-то заразу – в большей мере этому способствует уже имеющаяся в мозге память, накопленная с самого рождения. Однако на практике при определённых благоприятных условиях мозг (а если точнее – его собственная память) и чужая память в процессе интеграции способны «слиться» в единую систему и создать стабильную «глобальную сеть». А любые нежелательные отклонения могут этому воспрепятствовать: деформировать личность, привести к деградации умственных способностей, распаду процессов мышления и эмоциональных реакций, атипичным формам поведения, а в худшем сценарии – произойдет полная рассинхронизация между сознанием и мозгом.
Уникальных случаев отторжения мозгом чужой памяти было немного. В основном клоны были подвержены диссоциативному расстройству идентичности, психозу и даже шизофрении в легкой форме. Но самыми запоминающимися оказались объект «РОТС» под номером девять, у которого выявили обсессию, или синдром, заключающийся в периодическом возникновении навязчивых нежелательных непроизвольных идей или мыслей. Например, он постоянно рассказывал, что мечтает вскрыть нашу медсестру, однако тут же говорил, как плохо так думать, и жестоко наказывал себя за это, занимаясь самоповреждением: царапал вилкой кожу на руках, бедрах, шее. Иногда это делал остро заточенным карандашом. В итоге он – случайно или намеренно – проткнул себе сонную артерию, сидя на унитазе. А также объект «РОТС» под номером семнадцать с его итерацией, то есть, его мучили патологические возбуждения, характеризующиеся ритмичным повторением двигательного акта, слова или части фразы… Его болезнь не являлась серьезной проблемой, до тех пор, пока к ней не добавилась еще одна болезнь, хуже первой: аллотриофагия, то есть он жрал все, что попадалось под руку: бумагу, ластики, карандаши, фломастеры. Обычно удавалось вызвать у него приступ рвоты, чтобы освободить желудок от этой дряни. Но однажды он умудрился откуда-то натаскать шприцов и набить ими полный живот, что и привело к летальному исходу. И наконец объект «РОТС» под номером двадцать два, который страдал от идиопатической эпилепсии. Он умер во время завтрака – приступ эпилепсии возник весьма неожиданно, и крупный кусок пищи попал в трахею, полностью закупорив дыхательное горло. Ему пытались оказать должную медицинскую помощь, но он мучительно задыхался, давясь пеной, пищей и собственным языком. Сами понимаете, скончался он довольно быстро. Кстати, вы наверняка об этом читали…