Эйден, сидя за столом, не выделил Филиппа среди других, так как на фоне колоритных мужчин он казался совсем мальчишкой, примерно того же возраста, что и он сам. И оказался прав: Филиппу два месяца назад исполнилось тридцать пять лет. Он выглядел более юным и беззаботным. Может, в мягких чертах загорелого лица проявлялось нечто неуловимо-ребяческое, а, может, стильная и модная одежда создавала вокруг него самобытную ауру. Или и вовсе их сочетание наделяло его образ этим очаровательным шармом.
Филипп прихватил с собой фетровую шляпу, стилизованную в духе ковбойских традиций. Черную, широкополую и с темно-красным кожаным поясом. Мужчина какое-то время игриво вертел ее в пальцах, а потом легким движением нанизал на макушку, чуть сдвинув на черные брови, – прежде, чем они очутились на лоджии. Будто она хоть как-то могла защитить от ветра: его холодные порывы колыхали распахнутые полы белого короткого пальто из кашемира, тормошили длинные темные волосы, спускавшиеся ниже плеч и завязанные в низкий хвост. Они оба приблизились к деревянным перилам и массивным колоннам из серого кирпича. Тускло горели фонари, привлекая к себе местных насекомых. Эйден прижался спиной к колонне, врезавшись лопатками в холодный шершавый камень. Филипп же облокотился о перила, достал доминиканскую сигару «Garo» в темно-коричневом покровном листе и стал совершать над ней замысловатые манипуляции, словно готовясь к мистическому ритуалу. Эйден с любопытством следил за действиями мужчины – при нем никто и никогда не курил сигары. Для начала Филипп лишил сигару «шапочки» при помощи «гильотины» из нержавеющей стали и дерева. Затем зажег длинную кедровую спичку и прокрутил сигару над янтарным язычком пламени, чтобы прогреть ее кончик. После Филипп обхватил губами табачный сверток и, удерживая несколько секунд пламя возле его основания, неторопливо, вдумчиво, раскурил. В завершение он потушил спичку и расслабленно устремил взор в иссиня-черную даль. Набирая полный рот дыма, он смаковал мягкий орехово-пряный вкус на языке и выпускал на волю: седой смог завесой окружал его, словно утренний туман.
Прошло несколько минут, когда Филипп соизволил обратить на Эйдена пристальный взгляд и резко, с ухмылкой на губах, изречь:
– Боишься? Эксперимента? Он будет называться ««Memory» №25».
– Волнение есть, но не думаю, что что-то пойдет не так. – Эйден с каменным выражением лица переплел на груди руки – бессознательный успокаивающий жест. – У Торвальда, я уверен, все под контролем.
– Я не спрашивал, сожжет ли дотла «COBI» твой мозг или нет. Скорее о том, какой ты ожидаешь конечный результат, ведь он – весьма непредсказуем, – Филипп затянулся чуть сильнее и выпустил изо рта серебристое колечко дыма, поплывшее по невидимой реке, будто крохотная лодчонка.
– Ты сам ответил на свой вопрос, – парировал Эйден, засмотревшись на колечко дыма, то постепенно бледнело, растворяясь в тягучем воздушном потоке.
Филипп хмыкнул.
– Мы можем это обсудить в свободной форме: давай, включи свое воображение и скажи мне, каким ты его видишь, – не сдавался он, словно преследовал какую-то конкретную цель. Или всего-навсего забавлялся.
– Эксперимент завершится успешно, и мы поможем Самюэлю, – невозмутимо выдал Эйден.
– Ты включил не воображение, а оптимизм.
– Будто это не одно и то же. Если я, как ты сказал, «включу воображение», то представлю то, что хочу. И я сказал именно то, что хочу. А что сам думаешь об этом? Только честно.
– Честно? – Филипп принял другую позу, перевернувшись на спину, будто она лучше помогала думать. Навалившись на перила и вытянув длинные ноги в брюках-чинос, темно-синих, в мелкую бледно-голубую вертикальную полоску, он запрокинул голову назад, держа зубами сигару. Несколько секунд он чадил ее, пыхтя, словно паровоз, а когда надоело – зажал между двумя пальцами, указательным и большим, и нарочито медленно вытащил ее изо рта. Клубы дыма, вырвавшись из плена, воспарили ввысь и, достигнув низко висящих желтых ламп, стали плавно опускаться вниз, обволакивая Филиппа молочно-серебристым флером. – Я презираю этот эксперимент. Пускай покажусь тебе крайней критичным человеком с архаичными, изжившими себя в «приличных кругах», взглядами, но я не приемлю любое вмешательство в тело человека. Разве природа ошиблась, когда создала нас такими? Мы рождаемся, развиваемся, болеем, стареем и умираем – неужели в этом замысле нет чего-то божественно-идеального? Я хоть и не верю во всеобщего могущественного Творца, но природа и есть наш Творец. Истинный Созидатель, Великий Мастер, вневременной и внепространственный. Люди охотно треплются о нравственности, однако при каждом удобном случае ведут себя безнравственно: мы, преисполненные страстью, в лицо говорим об этике, эстетике, культуре, нормах морали (вещах абстрактных, абсолютно чуждых Природе), а за спиной ведем порочную жизнь: распутствуем, лжем, предаем, убиваем – и не существует Монстра страшнее Человека… А хуже того: идем со скальпелем, как с мечом, против Природы, словно она – наш главный враг. Мы ненавидим друг друга, но в то же время, когда подходит наш срок к концу, апеллируем нашей любовью во имя Человека – Царя Мира, целого Космоса, чья жизнь превыше всякой другой жизни на Земле, и беспринципно нарушаем все мыслимые и немыслимые законы Смерти. Узкий круг лиц умело лоббирует свои личные интересы в целях обогащения: манипулирует сознанием неокрепших умов, якобы Человеческая жизнь – бесценна и уникальна и оттого крайне важна, навязывает понятие «гуманность» и гордо называет спасение умирающего – «благодетель». Многие люди совершенно не понимают, насколько лицемерно выглядит этот жест со стороны: сегодня человек отвращен «святыми руками целителя» от смерти, а завтра – его отправят на войну ради народных «Любви и Мира». Это настолько абсурдно, что даже смешно!