– Прям уж смешиваю. Любишь же ты драматизировать. – Эйден презрительно фыркнул. – «Ненавижу» и «захотел» вещи не совместимые. И да, я захотел соврать, чтобы уединиться именно здесь, а не в очередной изоляционной комнате.
– Здесь не курорт, Эйден! – Лили, ухватив Эйдена за предплечье, попыталась развернуть его к себе лицом. Но тот бесцеремонно отцепил ее руку и, слегка оттолкнув от себя, вновь приклеился к перилам. – Здесь идет сложная, очень важная работа, и ты должен относиться к ней серьезно.
– Я и так серьезен. – Эйден сказал это с таким разочарованием, отчего Лили жутко смутилась. Будто она ляпнула – как когда-то на уроке географии, – что Австралия находится на континенте Австрия. – Еще немного, и невзначай стану подражателем Вергилия Олдмана. Осталось запастись копной седых волос, морщинами и тростью.
– Ладно! – Лили чуть отступила назад. Она не собиралась ссориться. – Я подниму ради тебя белый флаг, но только в этот раз. Лучше скажи: ты говорил с Самюэлем?
– Можешь сама позвонить ему и спросить. Я не обязан перед тобой и кем-либо еще отчитываться. – Эйден бросил на Лили уничижающий взгляд, будто она в чем-то глубоко провинилась. Но это было вовсе не так, просто… он находился совершенно не в настроении. А она только усугубляла ситуацию своим навязчивым присутствием.
– Да в чем дело-то, Эйден? – Лили состроила страдальческое выражение лица, будто вот-вот разрыдается.
Только не это! Вот что-что, а Эйден терпеть не мог, когда плачут женщины. Он не умел их правильно успокаивать – ему казалось, что с каждым сказанным утешительным словом, они начинают рыдать пуще прежнего. В детстве Лили часто ревела по пустякам, а Эйден испуганно прятался за спину ее брата, словно опасался, что девочка утопит его в своих соленых больших слезах; Самюэль и сам не любил нянчиться с плаксивой сестрой. Но, как умел, справлялся с ее истериками – мог подарить ей плюшевого зайца или заплести косички.
– В чем лично я перед тобой провинилась, а? В чем? – Лили пристально смотрела Эйдену в глаза, словно в черной глубине зрачков искала ответ на свой вопрос. – Если ты так переживаешь по поводу клонов, то знай: не я их убила! Не я!
Молодой мужчина стойко принимал чужой смятенный взгляд, пропуская сквозь себя, словно оптическая призма – свет. Они вдвоем вели безмолвную борьбу довольно продолжительное время, и никто не хотел уступать другому; однако Эйден все-таки сдался, раздраженно скосив глаза в сторону – и зелень мерно колышущихся деревьев вмиг усмирила его мятежный дух, наполнив легкостью, умиротворенностью.
Прохладный ветер мягко поцеловал его щеки и лоб и взвихрил рыжие волосы.
– Ты ни при чем в отличие от Торвальда, – тихо сообщил он очевидную вещь и тяжко вздохнул. – Поэтому я имею право на него злиться: капризничать, топать ногой, сбегать куда подальше. Как подумаю о том, что «Паллада» резала живых людей по его приказу… Людей, которые могли вести полноценную здоровую жизнь – как мы с тобой, – у меня все внутри перекручивается. Переворачивается вверх дном. Сжимается в тугой узел. Я не могу глотать, дышать…Чувствую отвращение и тошноту.
Мне больно, Лили…
Очень больно.
Лили нежно обняла Эйдена сзади, уткнувшись носом в худую спину и втянув в себя сладковато-горький цитрусовый запах. Она не хотела видеть его таким беззащитным. Уязвленным. Раненным.
Это приводило ее в отчаяние.
Эйден должен быть сильным ради себя, ради Самюэля.
Иначе не сможет ему помочь.
Она – самая настоящая эгоистка.
Однако стоит ли ее за это винить?
Ближе к вечеру Эйдена позвали на общее собрание, чтобы обсудить состояние объекта «К» на текущее время. Он пока не проявлял никаких признаков отклонений, однако это не означало, что «напасть обошла стороной». Самое худшее – и самое коварное – все еще поджидало впереди, поскольку никто не ведал, как в дальнейшем поведет себя «надорванный» разум, в который насильно «вшили» чужую память. Мозг все еще переваривал отрывок сознания, как желудок – незнакомую ранее пищу, и пытался понять: нравится ее содержимое или нет. Он может исторгнуть ее обратно в любой момент, когда поймет, что эта пища совершенно для него не пригодна. Все надеялись на лучшее, но морально готовились потерпеть сокрушительное поражение.
Так незаметно пролетело пять дней. Объект «К» соблюдал дисциплинарное посуточное расписание, благодаря чему чувствовал себя превосходно и выдавал стабильные показатели психологического и физического здоровья. Конечно, даже при таких обстоятельствах необходимо держаться настороже, а вот расслабляться – недальновидная политика. Все-таки мозг – крайне сложное устройство, непредсказуемое, не имеющее какой-либо инструкции (или рекомендаций) правильной и безопасной эксплуатации, поэтому способно без видимых на то причин «выйти из строя».