«Эйден» неожиданно заговорил: тихо, спокойно, монотонно.
Он не наделял слова никакими красками, словно желал, чтобы его история – если бы художник хотел изобразить ее на холсте, – имела ахроматические цвета. Молодой мужчина как будто читал вслух какое-то драматическое произведение. «Алан» с замиранием сердца ему внимал.
Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как они сюда пришли.
В столь уединенное, темное и затхлое, место.
Все вокруг вдруг стало совсем неважным.
Свет над головой постепенно тускнел.
«Алан», склонив голову, безмолвно плакал.
А «Эйден», прижавшись к нему лбом, безропотно вслушивался в его прерывистое дыхание.
«Алан» умирал.
На следующий день Эйден поднялся на лоджию, чтобы позвонить Самюэлю. Молодой мужчина холодно сообщил, что не хочет его видеть и слышать. Никогда больше. Не дожидаясь ответа, он прервал связь и со всей злобой замахнулся рукой, небрежно сжимая телефон – тот легко выскользнул из его горячей влажной ладони и разбился о скалы.
Эйден схватился за волосы и, упав на колени, дал волю чувствам.
Он бился и стенал, как раненый зверь, испытывая душевную агонию.
И повторял единственное:
«За что…»
«За что…»
«За что…»
Позже Эйден обсудил с Торвальдом, что должен срочно покинуть «Палладу», а с «Трансомой» они справятся и без него – его помощь вряд ли еще пригодится. Молодой мужчина придумал на ходу более или менее весомый аргумент, чтобы прекратить встречи с Самюэлем, однако старик быстро смекнул, что объект «К» что-то поведал Эйдену. И это «что-то» он, в отличие Эйдена, сумел восстановить, разблокировав самые отдаленные хранилища мозга – некие «чертоги разума». Окончательное решение Торвальд принял с трудом. Он исключил Эйдена из проекта, но запретил ему возвращаться домой, поставив жесткое условие: если Эйден попытается втихаря улизнуть с Безымянного острова – на угнанном вертолете, на деревянном плоту, верхом на дельфине, и еще на чем угодно, – то заставит его собственноручно разобрать объект «К» на органы.
Эйден от безысходности покорно подчинился.
Больше «Эйдена» не отправляли к Самюэлю, работая с ним непосредственно в стенах «Паллады». Объект «К» выдавал отличные результаты. Конечно, никто не имел богоподобной власти заглянуть в будущее, чтобы спрогнозировать до мельчайших нюансов изменения «Эйдена» в повседневной жизни на много лет вперед. Но он подарил всем пусть зыбкую, но по-своему великую надежду – Смерть действительно можно обмануть.
Эйден потерял счет времени, бессмысленно слоняясь от стены к стене; он практически перестал подниматься на веранду – ему претили небо, воздух, еда, вода… сон. Он сам себе стал напоминать сомнамбулу. Зомби. Ну или какую другую нечисть. Лили появлялась на острове теперь реже, так как она жутко злилась на Эйдена, не желая с ним общаться и вообще пересекаться взглядом. Первые дни молодая женщина пыталась упорно примирить двух «закадычных друзей», но Эйден не соглашался ни на какие уступки, поэтому вскоре она сдалась.
Лили, не требуя никаких объяснений, смирилась с нынешним положением дел, но затаила глубокую обиду.
Она ничего не говорила про Самюэля, но было видно, что ей очень тяжело справляться с его истериками.
А Эйден знал наверняка, как отреагировал Самюэль, когда он без каких-либо очевидных причин резко разорвал их отношения.
Безжалостно растрепал в клочья.
И мысленно их сжег, как обрывки тетрадных листов.
Но он все еще не мог избавиться от щемящего чувства в груди.
Оно угнетало.
Резало на куски.
Заставляло ползать на коленях и умолять о душевном спасении.
Но никто не откликался на его зов.
Он остался совсем один.
Звонок Лили тринадцатого июня, в пять утра, вернул его из долины скорби. Рыдая от отчаяния в трубку, она сообщила, что Самюэля срочно транспортировали в реанимационное отделение. Эйден, не дослушав Лили до конца, в тот же час с разрешения Торвальда сел на вертолет. Его доставили прямиком в больницу.
Эйден опрометью бежал по белым коридорам под мерцающими голубыми лампами с опустошенной головой и исступленно бьющимся сердцем.
Он жаждал его увидеть.
Жаждал как никогда.
Эйден уже приближался к палате, в которой должен находиться Самюэль, но вдруг резко замер. Он вгляделся перед собой, и то, что он расплывчато, словно сквозь запотевшие очки, увидел, никак не укладывалось в его голове. Ему навстречу медленно перемещался тонкий сгорбленный силуэт, отдаленно напоминавший чью-то тень. Он всякий раз прилагал неимоверное усилие, чтобы переставить сначала правую ногу, потом – левую, и беспомощно цеплялся за шершавую светло-зеленую стену, удерживая равновесие, чтобы не упасть. Затаив дыхание, Эйден тщетно старался в этом бледном исхудавшем создании распознать Самюэля… Молодой мужчина внутренне порывался подбежать к нему, заботливо подхватить на руки, но будто что-то крепко удерживало его на месте – ноги казались тяжелыми, налитыми свинцом, оттого он был не в состоянии сделать и шага. «Неужели я сотворил с тобой такое? Когда сказал, что больше не хочу тебя видеть… Я не хотел… не хотел превращать тебя в ЭТО… Самюэль!» – губы Эйдена мелко задрожали. Но тот не обращал на него никакого внимания, двигаясь в неизвестность по наитию, словно преследовал какую-то важную цель. Самюэль дышал глубоко и очень тяжело, буквально задыхаясь, словно что-то изнутри сдавливало его легкие, вытесняя из них весь воздух. Он ощупывал стену прежде, чем продолжать следовать туда, куда его бессознательно тянуло, как мотылька к дребезжащей желто-оранжевым светом лампе. Он стремился всей своей волей – догорающей, как свеча – дотянуться до нее, но силы неумолимо покидали обезвоженное, иссушенное до костей, тело; он походил на призрака, одиноко скитающегося в собственной тьме. Самюэль источался прямо на глазах – капля за каплей, – становился прозрачным, как хрусталь; слезы накрыли мутной пеленой взор Эйдена, оттого молодой мужчина более не мог отчетливо видеть: все вокруг стало воздушным, эфемерным. Эйден небрежно протер рукавом лицо, чтобы избавиться от нахлынувшего наваждения, но картинка перед глазами все еще оставалась нечеткой. Самюэль громко сипел, явно испытывая невыносимые боли, но упорно преодолевал препятствия на своем пути. Эйден тихо его позвал. Взгляд Самюэля, некогда апатичный, поддернутый дымкой, будто бы на миг прояснился. «Эйден, Эйден… Эйден», – шелестел его пересохший от жажды язык – как осенний лист, упавший на землю. «Эйден», – вторил он снова и снова, пытаясь найти друга на слух; он поворачивал голову из стороны в сторону, не видя Эйдена в упор, хотя тот находился совсем близко, настолько, что мог дотянуться до него рукой. Однако Эйден боялся к нему прикоснуться, так как казалось – если он сделает это, то Самюэль тут же рассыпится в его ладонях, как хрупкая фигурка из песка. И все же, не в силах противиться своему желанию быть ближе, Эйден невольно потянулся к нему, выставив руку вперед, и тот наконец его заметил. Самюэль едва улыбнулся пересохшими губами и, оторвавшись от стены, вскинул обе руки перед собой, намереваясь заключить в объятия, однако слабые колени его подвели, и он по инерции повалился вперед. Тело Эйдена среагировало на опасность моментально: он буквально подлетел к Самюэлю и осторожно подхватил его под грудь. Потеряв равновесие, Эйден рухнул на оба колена и, прижав Самюэля к себе, прислушался к прерывистому шумному дыханию и исступленно бьющемуся сердцу. Эйдена внезапно кольнула мысль, что он может его потерять. Он держал дрожащее истощенное тельце на своих руках и понимал, что жизнь, все еще слабо тлеющая внутри, неизбежно угасает. И он не в силах ее удержать – она выскальзывала прямо из пальцев, как мокрый шелк, и обращалась в ничто. Он тихо запел Самюэлю старую колыбельную, которую ему когда-то напевала мать. Он так увлекся, что совсем не заметил людей в белых халатах, хищно окруживших их двоих. Они наглым образом стали вырывать Самюэля из его рук, оттаскивать назад, удерживая за локти. Он истошно кричал, оглушая самого себя, приказывал им отпустить Самюэля, вернуть Самюэля ему… Но ужасные люди в белых халатах не желали его слушать, упорно продолжая творить свое безнаказанное зло – они грубо хватали Самюэля и влачили обратно в душную маленькую комнатушку, куда едва пробивался свет, чтобы вновь приковать его к кровати. Крики Эйдена, достигнув самой глубины души Самюэля, пробудили его разум, привели в чувства, наполнили диким пламенем. И он, что есть мочи крикнул Эйдену, чтобы тот увел его прочь, прочь отсюда! «Я хочу увидеть солнце! – отчаянно умолял он, напоминая подстреленного зверя, из последних сил тянущегося к огненному шару жизни. – Эйден, прошу, помоги мне увидеть солнце!» Эйден, найдя в себе мужество, растолкал белых демонов и, подняв Самюэля на руки – тот оказался легким, как пушинка, – спешно покинул отчужденное пристанище жутких чудовищ, болезней и смерти. Эйден отправился с ним во внутренний двор – там цвела жизнь, поэтому он хотел показать ее Самюэлю в последний раз. Он осторожно уместился на влажной траве под кленом, чья роскошная крона прекрасно защищала от пылающей жары и холодного острого дождя. Самюэль лежал у него на руках и смотрел