— Леонида была на грани отчаяния: что-то произошло. Этот человек ее спас, и она уехала в Москву. А сейчас он— поя-вился. Леонида в чем-то его подозревает, но не хочет сразу бить в колокола, заявлять! — Культурник предпочел разом от всего освободиться. — Хочет что-то предупредить.
Преступление? Ничего не понял… — Закончил он серьезнее, чем начал. —
Кучинская звонила в реанимацию, сказали, Леонида совсем плоха.
Денисов молча простился.
«Двадцать четвертое августа, — думал он, направляясь к выходу. —
Белогорлова неожиданно объявила мужу о том, что она и ребенок уезжают.
Дата на листке отрывного календаря, обнаруженного у Шерпа. И культурник, если он ничего не напутал, тоже связывает все с отъездом в Москву».
В цепи событий одиноко, как верстовой столб, какой Денисов. видел во время службы на Севере, стоял непреложный факт — существование человека, который три года назад, в последние дни августа, в Калининграде оказал библиотекарше неоценимую услугу и по поводу которого она обращалась теперь за помощью к культурнику и адвокату.
Кабинет, в котором они разговаривали, находился в том же коридоре, что и библиотека. Зеленый ряд кактусов вдоль стены, отделанной новыми панелями, вел в вестибюль. Из круглого окна впереди бил сноп света с плававшими в нем пылинками.
Не доходя до регистратуры, Денисов увидел-телефонный аппарат, дверь в директорский кабинет. В прошлый приезд на этом же месте он решил, что прошел мимо чего-то существенного и важного. На этот раз интуиция мгновенно сработала: телефонный аппарат и круглое окно на аллею, где стоял пансионатский автобус.
«Не увидела ли Белогорлова в тот день, — подумал он, пересекая вестибюль, — кого-то из этого окна? Может, потому она и позвонила Шерпу, вызвала к ремонтирующемуся зданию? А потом побежала за хрустальной ладьей?»
— Ну вот! — обрадовался помощник дежурного, увидев Денисова. — А вы боялись, что придется ждать.
Помощник кивнул на парней у окна. Высокий — с причесанными вперед волосами, с маленьким лбом, в куртке, в вельветовых брюках — был незнаком
Денисову вовсе. Его товарищ, отвернувшись, смотрел в окно. KOIда он обернулся, Денисов все понял.
— Пойдете с инспектором, — помощник показал на Денисова. — Он объяснит.
— Как вас зовут? — обратился тем временем Денисов к первому.
— Шаров Николай.
— Шаров Миша, — представился второй.
Они поднялись наверх. В кабинете Денисов рассмотрел обоих. Близнецы одинаково одевались, носили одни и те же удлиненные прически.
— По чашке чаю? — предложил Денисов.
Представлялось важным, чтобы первый ответ братьев был положительным. У обоих, без сомнения, были общие вкусы: могли вместе принять, вместе отринуть…
На разговор с Близнецами Денисов возлагал большие надежды.
— С утра слякоть, — сказал один из парней.
Двойник поддакнул:
— Может, из зимы да сразу в осень?
Денисов заварил чай. Иногда, неожиданно для себя, вдруг удавалось угадать необходимую дозу заварки.
— Вам сказали, почему вы здесь? — спросил Денисов.
— Насчет понедельника… — сказал тот, что перед этим пожаловался на слякоть.
— Николай? — спросил его Денисов.
— Миша.
— А что насчет понедельника?
— Мы тогда ехали к тете. Ночевать.
— Помните тот свой приезд? Погода была такая же, как сегодня…
— Может, хуже.
— Дождь и снег. Я помню… — в разговор вступил второй брат. Его отличал едва заметный кариес верх-, них передних зубов. — В тот раз мы задержались на работе, в аэропорту.
— Вы там работаете?
— Техниками. У одного товарища был день рождения. В понедельник мы обычно едем ночевать к тетке.
Так повелось…
Они е удовольствием пили красноватый ароматный, чай.
— Родителей у нас нет…
— Это сестра матери…
— Вы шли переходным мостом? — поинтересовался Денисов.
— С электрички? Зачем? Через пути… Короче! — Там стоял рефрижераторный поезд.
— Мы под вагоном…
Денисов отставил стакан. Он не сделал и глотка.
Чаинки тяжело устилали дно. Чай чуть остыл и был совсем хорош.
— Когда поднимаешься от путей, там наверху ремонтируется здание…
Заметили? — спросил он.
— Я видел, — Николай приоткрыл едва заметный коричневатый след на верхних зубах.
— А машину видели?
— Видели…
Близнецы взглянули друг на друга, засмеялись.
— О чем вы? — спросил Денисов.
— Да так…
Второй объяснил:
— Отчим наш любил пошутить. Однажды в гостях у старых друзей незаметно сложил маме в сумку все столовое серебро… — Они снова заулыбались. — А через неделю пригласил их к нам и сказал, чтобы мама подала к столу их ложки…
— Столько хохоту было, — поддержал брат.
— Не понял… — признался Денисов. — Какая связь?
— Очень просто! Машина эта прошла мимо нас. Открылась дверца, и она осветилась…
— Слушаю.
— На мужчине была маска. Знаете, продают в «Детском мире»? Очки, нос и усы… Мы и обратили внимание!
— Что-нибудь еще?
— На заднем сиденье что-то лежало. В чехле. Складная удочка или спиннинг…
«Охотничий карабин? — подумал Денисов, когда двойняшки ушли. — Пожалуй, по длине может соответствовать спиннингу».
Денисов сидел рядом с шофером, смотрел перед собой. В растянувшихся сумерках, обходя лужи, полные талого снега, спешили люди. Из-под колес идущих впереди машин струями била вода.
— Теперь махнем бывшей Большой Никитской… — обращаясь вроде к самому себе, сказал шофер.
Он отлично знал старую Москву, и Денисов любил с ним ездить.
— Раньше тут Никитский женский монастырь стоял, а неподалеку здесь
Шведский тупик, Бывшее Шведское подворье. Там послы жили.
Его разговор не мешал Денисову анализировать поведение Шерпа.
«Расставшись с адвокатурой, — думал Денисов, — он не мог смириться с новым положением. Стал суетлив, растерян, склонен к плаксивости. К этому, как выразился профессор Баранов, добавился трудный возраст…»
Иногда сквозь рой мыслей до Денисова доносилось монотонное:
— Гнездниковские переулк-и я раньше хорошо знал.
И Большой и Малый. Тут «гнездники» жили — мастера по дверным петлям. А мы голубей здесь гоняли…
«…Ему — человеку, начавшему с нуля, такая клиентка, как Белогорлова, была кстати — диковатая, с собственной, неустроенностью, полностью закрытая для коллег и близких. Кроме того, ей должно было казаться, что адвокат в состоянии отвести любую беду».
Денисов, закрыл глаза, но дремать было уже некогда.
— Сейчас Большими Грузинами проедем, — беззаботно продолжал шофер. —
Раньше говорили: Грузинский Камер-Коллежский вал. Шестнадцать застав тогда было вокруг города…
— Здесь, — сказал Денисов рядом со стандартным пятиэтажным домом, стоявшим в окружении таких же непримечательных зданий.
Дверь открыла сестра Белогорловой. Денисов не узнал ее: домашнее, с короткими рукавами платье делало Гладилину круглее, женственнее.
— Вы? — Она не удивилась, показала рукой: — Входите. Правда, ремонт у нас.
В прихожей не было ничего примечательного, кроме покрытого лаком блестящего, чуть розоватого паркета.
Сбоку, у двери в комнату, стоял пятилетний сын Гладилиных, рыжеватый, со скучным лицом.
— Здравствуйте, — сказал он заученно.
— Лак просох? — поинтересовался у него Денисов.
— Просох, — мальчик покраснел: был рад, что его заметили.
Денисов сбросил туфли, в носках прошел в комнату.
Там было еще больше розоватого блестящего паркета и совсем немного мебели, придвинутой к стенам.
Через минуту Гладилина внесла ему стоптанные кеды, поставила на пол.
— В бедном, зато не в краденом, — сказала она, — наденьте.
Она что-то сказала сыну — он оказался дисциплинированным: молча ушел в другую комнату, плотно прикрыл за собой дверь.
Гладилина еще принесла табурет Денисову и скамеечку себе, села, провела рукой по карманам. Денисов почувствовал, как ей хочется закурить в преддверии тревожного разговора. Но, видимо, в комнатах не курили.