— К ротонде.
— В парк?
Гонта подошел к столику, лицо у него было порозовевшее с мороза:
— Извините! Владимир Афанасьевич… — Он показал на окно.
Старший оперативной группы, разыскивавший в снегу орудия взлома, в полушубке и в валенках, направлялся по аллее в замок, в руках он нес стальной прут, его помощник на ходу упаковывал металлоискатель.
— Куски арматуры, другого орудия не было, — шепнул Гонта. — Валялся в сугробе у бывшего конного двора. Я проверил: рядом на стройке их сколько угодно…
— Значит, знали, что другого не понадобится. Знали о проеме в потолке.
Первыми в машине с передвижной лабораторией уехали эксперты, потом работники прокуратуры. Еще раньше в двух «газиках» увезли служебно-розыскных собак.
Обитатели гостиницы, мосфильмовцы, обслуживающий персонал толпились в вестибюле, обсуждая случившееся.
— А есть и такие… — старичок администратор выбрал слушателем Кремера, — у них и образование, и специальность — трудись, дерзай! Но нет… Не приведи, пречиста дева! — С высокого табурета перед конторкой он набросал Кремеру бесхитростную схему — Проклятая жажда золота. Идут на все. С матерыми преступниками конкурируют, даже верх берут.
— Верх?
— Вот именно! У них же все подчинено цели. Разоблачить их милиции тяжело, — старичок достал свою трубочку, — эти не напьются, лишнего не сболтнут. Спортом занимаются… Никто на таких не подумает.
После осмотра Ненюков поднялся в номер, позвонил следователю — он обещал прийти, как только освободится.
Заварил кофе. С чашкой в руке подошел к окну.
От Холма вела узкая улочка. С одной ее стороны смотрели на дорогу одинаково аккуратные домики с красными черепичными крышами, с другой — тянулся откос. Кое-где в окнах уже виднелись огни.
«Сегодня много легче, чем после первой кражи…» — подумал Ненюков.
Улики, оставленные преступниками у профессора — фотографию старика на завалинке, обрывок письма с упоминанием Тор-женки, блокнот с номерами телефонов, — тщательно проверяли, но в них не верили с первого дня.
Было трудно предположить, что кто-то в массу телефонных номеров вписал один, важный — другие же лишь для того, чтобы сбить преследователей с толку.
Удача пришла случайно, потому что Холодилин и Ненюков решили не отказываться от проверки до конца.
Телефон старухи Ковригиной и ее дочери упоминался в начале последней сотни. Ненюков приехал к ним под вечер хмурым февральским днем. Пожилая женщина молча открыла дверь и ушла в кухню. Она, видимо, стояла там, когда Ненюков позвонил. Света не зажигали. Из окна виднелась незастроенная пустошь у Электролитного проезда, освещенная вывеска клуба «Металлург». Дальше, за домами, полыхала труба медеплавильного завода, необъятная даль при теперешней интенсивности застройки.
— Раньше пецьки утром топили, — обернулась Ковригина, — теперь, видать, и ноцью топят!
Мысль эта, видно, приходила не раз — женщина высказала ее со сдержанной силой старческой убежденности.
— Любопытный у вас выговор. — В справке, составленной отделением милиции, значилось, что старуха недавно приехала к дочери из Архангельской области.
За пустошью кружили белые дымы и таяли между линиями высоковольтной связи у Котловского кирпичного завода.
— Дак мы торженгские… — сказала женщина.
— Торженгские? — Ненюкову показалось, что он ослышался.
— Так-то пишется Большой Поцинок…
«Где он слышал название этой деревни?! Большой Починок!..»
— Дочка вытребовала нас в Москву, — говорила Ковригина, — беда с девкой: неладно живет… Мужа нет.
— Понимаю, — у Ненюкова была привычка говорить «понимаю».
С того разговора у окна, против медеплавильного завода, началось дело Спрута, Филателиста и других.
«Большой Починок!»
«Позднова!.. — Ненюков вспомнил. — Первооткрыватель Ан-типа Тордоксы, знакомая и советчик онколога, его главный консультант по вопросам древнего искусства… Определенно, она упоминала Большой Починок. Странная связь…»
Не прошло и часа, как он уже разговаривал по телефону с профессором, потом с Поздновой.
Профессор тоже слышал название Починка.
— Речь шла об иконе. Об очень редкой иконе, находящейся в этой деревне…
Позднова ушла от прямого ответа:
— Большой Починок? Глухомань, бездорожье. Мне пришлось бывать…
Ненюкову почудились настораживающие нотки.
— Комары?
— Пропасть, Владимир Афанасьевич! Болота вокруг!
— Там что? Частное собрание икон?
Ответ он услышал не сразу.
— Одна икона, — Позднова вздохнула.
— Редкая?
— Уникальная. «Святой Власий».
— Тордоксы?!
«Снова Тордокса!.. — Для Ненюкова наступила пора везения. — Срочно ехать! Гонта может выезжать уже завтра!»
— Как вы добирались туда, Ассоль?
— Через Каргополь. Дальше пешком.
— И вы не сказали — кто владелец иконы?
— Фадей Митрофанович Смердов, пастух. — Она помолчала. — Не собираетесь ли к нему в гости?!
— Пока не решил…
Он позвонил в управление, потом Гонте:
— Завтра выезжаешь…
Ничто, казалось, не предвещало осложнений.
Кремер выехал ночью, он опередил Гонту на сутки.
Из Ухзанги до Торженги Кремер шел на лыжах — с приличной скоростью, ровно, почти не снижая темпа. Ходить на лыжах он умел…
Глава вторая ПРЕСТУПЛЕНИЕ В ТОРЖЕНГЕ
(Три недели до задержания Спрута)
Кремер шел, накатывая легко, как в студенческие годы, когда декан вывозил весь курс на лыжах в Привалово. К поездкам начинали готовиться загодя, но накануне погода обычно портилась, выезжали в метель либо в дождь. За пять лет выработался несложный ритуал вылазок — гонка, костер, гитара. Перед возвращением в Москву полагался дружеский ленч, трапеза. Декан угощал ближайших учеников кофе из термоса и читал тихо, почти шепотом:
«Плывут облака, все белое солнце закрыв. И странник вдали забыл, как вернуться домой…»
Темнеть, казалось, начало сразу, как только Кремер вышел из Ухзанги. Дважды пришлось делать привал, проверять, не сбился ли с пути.
«Я назад обернулся, глянуть на дом родной. Но большая дорога тянется в пустоте…» В шестом веке Сяо Тун включил «Девятнадцать древних стихотворений» в знаменитый «Изборник» — с тех пор они обошли мир.
Торженгский погост открылся внезапно, на фоне сумерек, — шатровая стройная церковь и оставленная жителями деревушка. У домов в довольно крупное даже для этих мест озеро впадал маленький незамерзающий родничок. Кремер зачерпнул пригоршней воды — живые, как ртуть, капли сразу же разбежались на ладони.
С пригорка смотрела олонецкая изба со множеством окошек, балкончиком на резных балясинах и широким бревенчатым накатом, ведущим на второй этаж. Вместо трубы крышу украшал странный резной дымоход. Изба по-черному, рудная.
— Блестяще совершенно! — Кремер не заметил, что повторяет выражение, которое находил пустым и бессмысленным.
Он свернул к избе, сбросил лыжи, прошел внутрь. Дверь привела в огромные, высотой в четыре-пять метров сени, затем в низкий, с печью без трубы, зал. Древняя печь была посажена в ящик, как в сани, черный от копоти потолок казался еще ниже.
Кремер осмотрел летние комнаты, прошел вниз, в зимовку, — с иконами в углу и выщербленными лавками вдоль стен. Иконы бросались в глаза — облупившиеся, но не старые. Изображения святых были наклеены на дощечки, обнесены станиолевым окладом.
Зимовка была оставлена людьми много позднее, чем летняя изба. В маленьких, чтобы не выпускать тепла, оконцах просвечивало скучное сероватое небо. Стены желтели клочьями старых газет. Кремер провел фонариком по заголовкам: республиканская Испания, бесчинства американских военнослужащих в Австрии, недостатки очередного школьного учебника физики.
В толще бумажных пластов гудела эпоха.
Несколько газет валялись на полу, Кремер поднял одну — обрывок «Литературной газеты». В глаза бросились строчки: «Адам и Ева не будут последними. Автор дискуссии о проблемах рождаемости отнюдь не настроен пессимистически…»