Ровный слой снежинок, рассеянных по клети, наводил на мысль, что последние несколько дней сюда никто не заглядывал. Зато в сарае перед Кремером предстали следы разгрома: тряпье выброшено из пестерей и разметано по полу, пустая кадушка перевернута. У порога валялся давно не чищенный, покрытый зеленью ковш. Пустое ведро смято и отброшено к ларю, квадратный зев которого закрывал выдернутый наполовину кургузый пиджак.
Степан, оставленный Кремером снаружи, этого не видел, и на его объяснения Кремер не мог рассчитывать. Несколько минут он молча рассматривал помешавшую кому-то старинную ендову, вальки с потускневшими рисунками, рассыпанные берестяные пастушьи рожки. Здесь было чем поживиться любителям старины!
Все же, подумал, Кремер, разгром в сарае — дело не их рук.
Сбоку, у дверей, стояла самодельная деревянная ступа, на ней он увидел затвердевшую недокуренную папиросу, мундштук которой ни в одном месте не казался примятым.
Кремер вышел на улицу. Несметная галочья стая не замедлила взлететь при его появлении. Морозный день проглядывался в потоке холодного неяркого света. Молоковоз покуривал у крыльца, привычно отставляя «Беломор» далеко от губ.
— Где вы вчера встретились с Игнатом Васильевичем? — спросил Кремер. — Он ведь вместе с вами сюда приехал…
— Когда я к тебе-то направился? — Молоковоз закряхтел. — Догнал он — тоже из Ухзанги шел… Лыж, гляжу, так и нет?
Шли часы. Об иконе по-прежнему не было ничего известно. Ко всему прочему без лыж из Торженги выбраться было невозможно…
— Поэтому и жив, что на озере. Пока находился у себя, в Коневе, процесс в толстых кишках два раза открывался…
Пенсионер сидел у окна, где утром его оставил Кремер, поглядывая то в окно, то на дверь.
— Смотрю я, действительно не любили вы Смердова… — начал Кремер.
— Демагог он, — Игнат Васильевич не удивился и не обиделся, — газеты читал, а делать серьезно ничего не собирался. И работать никем не хотел, кроме как стадо гонять. Мужики и бригадиром предлагали, и в сельсовет…
— Верующий был?
— Иной раз и вспомнит бога от скуки.
— Он так безвыездно и жил здесь?
— В Каргополь ездил. По-за тот год приезжали к нему из Ленинграда. Еще люди были…
— Вот как?
— Иконка у него, от деда досталась. А тот от своего деда получил…
— Хороша? — Кремер остановился, боясь вспугнуть разговор. — На Севере был и икон не видел…
— Икона и есть икона. «Годится — богу молиться, не годится — горшки накрывать», — Кремеру почудилась в ответе деревенская хитрость.
— Как они со Степаном жили?
— Степка простяга, когда трезв. Пьяный — другое дело. Раз на меня набросился: показалось, я его курмы проверяю!
— Вспыльчив?
— Потом, правда, переживает. Гордый — чтоб первому подойти. Когда уж не выдержит, скажет: «Рубль есть?» Вроде, значит, отошло у него.
— Долги отдает?
— Это обязательно: у нас заведено, чтоб без воровства. На Севере мужики самостоятельные — всю жизнь без помещиков жили.
— А насчет драк?
— Под этим делом бывает, — пенсионер посмотрел в угол, где стояла пустая утренняя поллитровка.
— Степан приезжал в эту среду в Торженгу?
— Вроде да.
— Утром? Когда Смердов приходил насчет бритвы?
— После, — пенсионер помялся, — к вечеру уже.
— Вы с ним разговаривали в тот день? — каждое слово из Рябинина приходилось теперь словно вытаскивать клещами.
— А чего разговаривать? — занервничал пенсионер. — Пить не пью: диэнцефальный синдром с нарушением температурного обмена. Не шутка! Ноги стынут… Если Степан с пьяных глаз что натворит — я не ответчик, извините!
— Вот что, — Кремер прошел по комнате, остановился перед пенсионером, — я прошу возвратить лыжи, которые вы спрятали… — Он помолчал. — А ваши дела решайте сами.
Пенсионер крякнул, однако сдержался, ничего не сказал. Кремер ждал. Рябинин подошел к двери. Теперь и Кремер различил далекий звук мотора.
— Трактор идет! — подтвердил вошедший Степан. — Сюда правит!
Но раньше, чем трактор приблизился к деревне, у времянки появилась пожилая женщина в платке, в черном плюшевом жакете.
— Степан Иванович, — она взяла молоковоза за локоть, — правда или нет? — Кремер обратил внимание на ее руки: натруженные ладони были похожи на растрескавшиеся венцы олонецкого сруба. — Говорят, Фадея Митрофановича зарезали?
«Как она узнала о случившемся? Загадка».
Степан стоял потупившись.
Кремеру больше не казалось, что на подмостках огромного театра недостаточно действующих лиц. Помимо трех милиционеров с участковым инспектором, которые прибыли на тракторе, появилась большая группа бывших жителей деревни, она пробралась прямиком — через Семкин ручей. Стало известно, что милицию еще ночью вызвал секретарь сельсовета, а тот, в свою очередь, узнал обо всем от завмага из Ухзанги. Того, в силу его положения, ни разу не обошла ни одна новость.
Проверка личности Кремера не заняла много времени. Молоденький участковый инспектор сам установил его алиби:
— Я видел, как вы приехали, как вы молоковоза искали. Мне бы махнуть сюда вместе с вами! — Возвращая документы, он не удержался. — Летом тут туристов! Но больше ленинградцы… Вы остаетесь?
— И так задержался…
— Сейчас трактор пойдет, — инспектор был приветлив, белозуб, с открытым взглядом. Он с удовольствием оглядел Кремера, желая помочь. — Выберетесь к поселку.
— Там телефон есть?
— Найдется. Позвонить надо?
Долго разговаривать им не пришлось.
— Трактор уходит! — крикнул кто-то.
Из прицепленных к трактору саней Кремер в последний раз оглядел Торженгский погост.
Безупречным вкусом был наделен тот, кто строил строгий деревянный храм, выбирал пропорции колокольни, крыльца и уверенно вывел их над горизонталями берегов. В не меньшей мере сопутствовало чувство прекрасного его земляку — талантливому иконописцу, что писал Благородство и Совесть, вглядываясь в здешних мужиков, и чьей редкостной иконы «Святого Власия» — теперь Кремер был уверен в этом — больше не было в Торженге.
Искать ее следовало далеко отсюда, совсем в другом месте.
Гонта прибыл в Каргополь в субботу утром. Моложавый майор с красным ромбиком Высшей школы МВД мельком взглянул в его служебное удостоверение.
— Раздевайтесь, садитесь.
Гонта снял куртку, придвинул стул, но так и не сел.
— К Смердову поедем завтра с утра, — майор закурил, — председатель райпотребсоюза грозился дать трактор…
— Бездорожье?
— Полное, раньше там глухомань была. В детстве, помню, когда из Торженги кто-нибудь приезжал, вся деревня собиралась. «Иди, говорят, торжак приехал!»— Затягиваясь, майор следил, чтобы пепел не попал на ковровую дорожку, тщательно протертое настольное стекло. В кабинете чувствовались неторопливая основательность, прочный армейский уют. — Сейчас там почти никого нет.
— Давно?
— Порядочно. К удобствам народ тянется, чтобы детский сад, асфальт… — он говорил как о давно известном. — Значит, слыхали в Москве про Фадея Митрофановича?
— Есть перечень икон, представляющих художественную ценность. В нем указаны владельцы…
— Но на фото, которое нам прислали, не Смердов, — майор вынул из стола репродукцию. На Гонту глянуло знакомое торжественное лицо старика на завалинке. — Хотя лоб как у настоящего торжака. Не указано, правда, как нашли фотографию. Преступник потерял?
— Подбросил. — Гонта подошел к печке, тонкий запах тепла поднимался кверху.
Майор не переспросил.
— А письмо про Торженгу? С одной стороны: преступник неизвестен… В то же время — деревня, фотография!
— Письмо нам тоже подбросили.
— Простите… — майор недоуменно развел руки. — Но если сам преступник подбросил… Как же вы надеетесь обнаружить его в Торженге?
В тусклых огнях падал снег, белый, как купола каргопольских соборов. Над колокольней шестнадцатого века с криком кружили галки.
Гонта прошел центральной улицей, заканчивающейся вмерзшим в лед дебаркадером.
Вопросы начальника каргопольского райотдела были как раз теми, на которые ни Гонта, ни Ненюков не могли ответить.