– А кто в тыл-то уезжает, там говорят, и хлебные карточки получают, – вразнобой отвечали добытчики.
– Говорят! – гневливо передразнила женщина. – А чего же вы не уехали в тыл, коль там хорошо?
– Дома-то, у родной печки, и в землянке, наверное, все ж лучше, – по-взрослому рассудил Максимка, не понимая, с чего бы это та разошлась.
– То-то и оно, что у родной печки милее! – задорилась женщина, победно поглядывая на своих горемычных соседок. – Здесь мне пуповину резали, пусть здесь и зароют в землю.
– Опять ты, Фрося, за свое, – кто-то стал успокаивать разошедшуюся женщину. – Уже слышали мы от тебя про это.
От такого утешения Ефросинья горько заплакала:
– Господи, в чем же мы пред тобой проступились-то?
Добытчики, наконец-то попав в тепло, тут же сомлели сном праведников.
Но забытье было недолгим. Их разбудил женский надрывный крик:
– Ой, мамочка, ой, родимая, ой, умру сщас!
– Кричи, кричи, матушка, легше станет, – кто-то из старух сочувственно утешал страдалицу.
– Что, уже рожает?.. Рожает, да? – встрянул вездесущий Максимка, за что был вознагражден шлепким тумаком:
– Ишь, какой догадливый… Пристал, сера горючая, спи!
Ионка же, напротив, от греха подальше, еще крепче зажмурился. А когда в погребе поднялся невообразимый гам от детских голосов, он накрепко закрыл ладонями и уши. И так, ничего не видя и не слыша, сидел на лестничной перекладине хитрым петушком-перволетком. Долго, пока самому не надоело. А когда от ушей отнял ладони и открыл глаза, все было уже по-иному. Скорбные лица обитателей преисподней преобразились в саму пасхальную приветность. Казалось, все вот-вот будут говорить друг другу: «Христос воскресе!» И не слыхать было всполошенного детского плача. Кроме одного тоненького голоска, похожего на ягнячье блеяние. И этот новорожденный агнец так настойчиво оповещал о своем явлении на свет Божий, да с такой силой, что казалось разверзнулся накат подземелья. И все заботы-тревоги измученных людей отбросило куда-то в небытие. Будто бы озарило солнцем, пахнуло свежим воздухом, и сразу на благодатной жизненной поляне сознания вылупился зеленый глупыш-вопрос:
– Кто: мальчик, девочка?
– Парень!..
Храни его Бог!
– Мужики сейчас нужны.
– Они скоро станут дороже хлеба насущного…
И снова все вернулось на круги своя:
– Бабы, может, у кого-то найдется чего-то из съестного для роженицы?
Ионка вспомнил про картошины за пазухой. К тому же он не знал, можно ли открыть глаза? А тут подвернулся такой случай объявиться:
– У нас есть картошка! – выкрикнул он, боясь, что его кто-то опередит.
– Сенька, Максим, вставайте… ребеночек картошки хочет!
– Да не ребеночку, матери его надо что-то поесть, – поправила его тетка Ефросинья под едва ворохнувшийся смешок. Даже как-то странно было услышать его в этом проклятом для человека месте. Казалось, что эти почерневшие от горя люди теперь навсегда разучились улыбаться.
– Можно и соль отдать, – сказал Сенька, от волнения никак не попадая рукой себе за пазуху. Да и соли-то у него было облизнуться только: одна щепоть на троих. Поэтому и дана она была на сохранение старшо́му, Сеньке.
Максимка же притворился, что спит, и даже всхрапнул.
– Да не спишь же ты, хитрый-митрий, давай картошку в общий котел!
Наконец притворщик поднял голову и мрачно обронил:
– Нету у меня никакой картошки.
– Потерял что ли?
– Не-е… Сгрыз.
– Когда? Украдкой что ли! – ужаснулся Веснинский праведник.
– Украдкой от вас и сгрыз, – как на духу, покаялся Максимка и неожиданно, видно и для себя, захныкал.
– Эх ты! – укоризненно махнул рукой Ионка. Что, мол, с тобой, таким неслухом, поделаешь. И так ему стало горько на душе, что и сам загундосил. – Ну, сгрыз, так сгрыз… Я ж тебя не браню.
И вот, чтобы загладить вину провинившегося, он громко прокукарекал с лестничной перекладины:
– У нас и для ребеночка что-то есть!
Да, хорошо, что смекалистый Максим Максимыч опередил его. Сорвал с его головы новую солдатскую шапку и закрыл ему хвастливый рот. А так бы, ей-ей, и бесценный подарок, кусман сахара от девушки-регулировщицы, тю-тю б!
Но и тех их щедрот в четыре картошины со щепотью соли с лихвой хватило, чтобы умилить ими обитателей подземелья:
– Да откудова это таковых богачей-то к нам спослало?
И вот на бочке-буржуйке, в закопченой солдатской каске, обложенной вкруговую кирпичами, чтобы не опрокинулась, варится картошка для роженицы. А тем временем добрякам-мальчишкам предложили подвинуться ближе к теплу.
– Завтра, как только приедем домой, я сразу попрошу мамку наварить целый чугун мамонтины, чтоб наесться от пуза, – помечтал Максимка, сморенно зевая от тепла.