– Воистину, дожились до ручки, не стало у людей ни хлеба, ни муки, хошь в бутылку полезай, жуть! – неуместно и не ко времени скулемесил хозяин дома Данила Веснин, и разразился каким-то шальным хохотом, давясь своими любимыми словечками: – Ужасть! Жуть!
– Хватит тебе издивляться-то! – толкнув ему в бок локтем, шепнула жена Параскева-Пятница, крестная балтийца. – Опомнись, причумажный, ведь не на сварьбе любимого племяша сидишь.
Данила Ионыч, вздрогнув, пьяно посуровел и грохнул кулаком по столешнице:
– А теперь, флотский, слухай мою команду! Прямо скажу, дорогой племяш-крестник, с твоим неуемным норовом украшать землю яблоньками да цветиками, – не планида тебе вертаться со службы в деревню… Море топорами не забросаешь, жуть!
– Верно, сусед, глаголишь! – громоподобно поддержал дядю бригадир-полевод Серафим Однокрылый. – Плеть обухом, обченаш, не перешибешь! – И Сим Палыч обнял своей разъединственной ручищей за плечи соседа, по-свойски пободался с ним лбом и тоже не к месту запел свою фронтовую-заупокойную:
Это была его любимая песня-память о «Крылатой» танковой бригаде маршала Конева, в которой он, Сим Грачев, как автоматчик-десантник на последнем году войны катался на танковой броне под прикрытием брезента, чудом оставаясь в живых, за что танкисты прозвали его, как и в Божьем писании говорилось о святом тезке-преподобном, Серафимом Огненным! Уж покалеченным войной он стал на селе прозываться Однокрылым.
Разлюбезных соседушек, которых покойница бабка Груша на вспомине легком, царство ей небесное и пусть земля ей будет пухом, называла одного за безрукость, другого за безногость «фронтовыми обрубышами», никто не утешал: какие поминки на Руси – без слез и стенаний? И лишь высокая, статная старуха в черном, по-деревенски Марфа-Державный Гвоздь, она же и Новинская Мать убиенных на войне трех сыновей, и Вдова-Кремень пропавшего без вести мужа на зимней финской войне, скорбно заметила, обращаясь к поминальному служилому гостю:
– В жизни-то, месяц ясный (она всех парней в деревне так называла, видно, в каждом видя одного из своих сыновей), всяко и разно бывает. Однажды, ни с того ни с сего, вдруг и курица запоет по-петушиному; а собака – ни свет, ни заря – взвоет на ясные звезды самой смередушкой.
Но бравого балтийца, которого вот уже пятый год подковывали на политзанятиях светлым будущим, не так-то просто было вогнать в уныние. Он свято верил, что в деревне все поправимо, дай только ему, новинскому Ионе-Преобразователю Природы, закончить срочную службу отечеству и вернуться к себе домой на лесистые кручи Бегучей Реки Детства.
– Да что вы все тут отпеваете-то себя раньше времени? – начал он совестить поминальное застолье. – Газет, что ли, не читаете? Радио не слушаете? Такую войну выиграли… Природу преобразуем… Наконец, космос штурмуем! А скоро и реки станем поворачивать вспять… С каждым днем страна идет на подъем, а мои земляки хорошие умирать собрались. Это получается уже какое-то большое кино!
– Такое, сусед, аграмадное кино смотрим кажин день, што мужики из антиресу и пупы надорвали. А через это и порты перестали, обченаш, держаться на наших сраках! – с надсадом крякнул бригадир Грач-Отченаш.
Не утерпел, чтобы снова не съерничать, и его задушевный сосед Данила:
– Во жисть пошла в деревне, племяш-крестник: ешь газеты, пей кино, радиом закусывай, жуть!
А наутро по трескучему морозу, в начищенных ботиночках – вжик! вжик! – балтиец, пользуясь краткосрочным отпуском, пришел в правление, чтобы испросить лошадь привезти дров из лесу для своих осиротевших крестных. И видит такую картину. Под портретом лыбившегося дородного лысоголового Вождя, прозванного в народе этой болотно-лесной стороны за его надуманные реформаторские отчебучи, донельзя просто – Микитой Кучерявым, сидит за обшарпанным столом хмурый председатель. У стен, где можно только притулиться спиной, расположились на корточках не менее смурные, небритые мужики, нещадно изводя себя едучим самосадом.
– О чем кручина, земляки? – здороваясь, бодро спросил гость.
– Да вот… по осени объединили десять нишших деревень… Разжидили и без того жидкое дерьмо, а теперь и не знаем, с какой стороны подступиться к разоренному нужнику, – попечаловался председатель, не упуская случая пошпынять перед гостем своих замурзанных подданных. – Соскребли все последние крохи, купили пилораму для локомобиля, а установить ее на место в такую стужу у них, чертей нечесаных, видите ль, не хватает духу. А доски надобны позарез – во как! – И он обреченно чиркнул ребром ладони себе по адамову яблоку, ходившему ходуном от волнения.