И вдруг он, такой-то семипудовый мужичище, весь превратившись в слух, замер, как бы зависнув в невесомости, загадочно шепча:
– Слышь-ка!.. Что там вверху этак дивно зумерит?
Сын, завороженный отцом, таращится, вертит задранной головой: ничего, мол, не вижу, на слышу. И тогда, смилостившись, отец указал пальцем на кривой сук, в пазухе которого трепетно билась, просвеченная насквозь лучиком солнца, отставшая от тела золотистая коринка.
– Ух, ты! – издивляется сын. И довольный отец, видно, от нахлынувших возвышенных чувств, что угодил-таки своему любимому чаду, вдруг густо запел низким голосом, ниспадая до шепота:
– Боже, царя храни…
И кондовый, самоварный сосняк, будто очнувшись от задумчивого забытия, в лад ему отозвался каким-то благозвучным струнно-басовитым эхом: «…ни-и!», которое подхватило мальчишку, словно оброненное куропаткой перо, и легко понесло в кудрявые выси макушек.
И вот, уже находясь в зеленом небытии, он то ли со страху, то ли от охватившего его восторга вдруг заплакал, взывая к отцу:
– Папка! Конь Горбоносый, ты где?
– Да здесь я, сынка! – услышал он в яви голос отца. – Вот уже несколько минут любуюсь тобой, не веря себе, какой же у меня вырос – пригожий сын-то, а…
Пребывая все еще во сне, мальчишке помнилось, что он лежит на дне глубокого чистого колодца, а на него… из-под кучевого белого облака, плывущего в высокой синеве неба, вглядывается – по-сродственному – сам архангел Гавриил, продолжая будить его голосом отца:
– Сынка, да что с тобой? Очнись же… Это – я, папка твой.
Новинский Мастак, и верно, очень смахивал на своего небесного тезку на треснутой темной доске в передних углу. Строгое костистое, длинное лошадиное лицо, и нос – не такой, как у некоторых новинских матюжных мужиков – «картошкой» на конопатых обличиях, был благородный: тонкий, с горбинкой, будто у Божьего воина с копьем!.. Да он даже и большого коня Снега на колесиках когда-то смастерил для него, маленького сына из свилеватого комля осины в серых «живых» яблоках, похожим на себя. Вот за это-то сын и называл своего отца-Мастака в шутку, любя: «Конь ты мой Горбоносый!»
Только вот в плечах отец был, не в пример иконе, зело широк: косая сажень! А кулаки так и вовсе – гири-двухпудовки. Поэтому он и не дрался никогда в престолы на стороне новинских драчунов, отшучиваясь себе в оправдание и показывая свои кулачищи: «Не убивать же мне чужаков – пускай живут и поют песни!»
– Папка, ты так долго не приходил, что я во снях тебя увидел, – наконец очнулся от наваждения сын. – На Барскую Ниву ходили ломать белые. (Новинские, истовые грибники никогда не скажут «резать грибы», хотя и ходят в лес с ножами. А только: «ломать!» Право, белые растут в нашей стороне, как говорят в деревне, до того «запестоватыми» да упругими в корне, которые воистину надо «ломать» с треском).
– Да все не отпускали, сынка, – повинился отец. – Вот и пришел-то лишь на какую-то минуту. Вагоны уже поданы – сщас посадка начнется, и паровоз стоит под парами. А телеги и лошадей уже погрузили.
И, отгоняя все печали, помечтал несбыточно:
– А дивья б, сынка, нам вместях сходить на прощание на Барскую за белыми-то! Поди знай, доведется ли еще когда мять наши боровые сивые мхи?
– Конь Горбоносый, это ты о чем? – строго, по-взрослому приструнил его сын, – на что он, мол, намекает. – Лучше на прощание давай, как когда-то, поборемся понарошке.
– Теперь, сынка, папке твоему будет с кем бороться и – взаправду, – тяжко вздохнул отец и ошарашил сына незнакомыми словами, от которых повеяло холодом. – Раз объявлена тотальная мобилизация, скорой развязки не жди. Тут шутки – прочь! Так-от… А теперь слезь с телеги и запряги лошадь, а я посмотрю, как ты умеешь делать это не простое дело.
– Сам знаешь, что умею, да и не какое это не хитрое дело, – проглотив подкатившийся к горлу горький ком, буркнул сын, боясь разреветься.
– Хорошо, сынка, тогда хошъ – на прощание – давай это дело сладим вместях, – пощадил самолюбие сына отец.
Ионка завел лошадь в оглобли и стал закладывать тяжелую рабочую дугу, которая оказалась ему не по силам – вывернулась из руки и другим концом больно ударила прямо по лодыжке ноги. Мальчишка запрыгал-заплакал, но уже от другой боли. Он вдруг остро осознал, что его папка, любимый Конь Горбоносый, сейчас уйдет от него навсегда, хоть плачь, хоть не плачь. Уйдет и все тут.