И Гаврила, видно, подумал об этом же. Сломавшись, как расхлябанный складной плотницкий метр, он с каким-то внутренним стоном рухнул на колени и, скрывая навернувшиеся слезы на глазах, крепко прижал сына к своей бугристой груди, терпко пропахшей «папкой».
Так во второй раз в жизни сын увидел своего отца в непрошенных слезах.
…Впервые с ним такое стряслось в лихую годину – в зиму с тридцать седьмого на тридцать восьмой. В бытность его временного председательствования. В постоянные же «преды» колхоза он наотрез отказался. Да и не подходил он для такой персоны ну ни с какой-то стороны, ибо считался на миру «белой вороной». Помимо мастера деревянных дел, слыл в деревне еще и притчей во языцех, как «беспартейный большевик»: много работал, жил по правде и с однодеревенцами держался по-людски, в ладу. А ежели дело доходило до чарки, ему неизменно ставили его знаменитую кружку с пометой «РККА», чтобы уравнять с собой. Иначе, если ему «пригубливаться» наравне со всеми, он сидит трезвехонек, поет песни, а они, гостюшки милые, уже осоловелые, вот-вот уберутся под стол, чтобы утром бахвалиться о том, чего сами не помнят: «Вот вчерась гульнули, так гульнули!»
А то, под настроение, такой-то семипудовый мужичище-сбитень пускался в пляс – вприсядку под модную тогда патефонную пластинку: «Мы славно гуляли на празднике вашем, нигде не видали мы праздника краше!» Да так, аж половые балки и потолочная матица ухали ему в лад.
Сколько мальчишка помнил довоенное время, его отца постоянно «сватали» в партию, а он, все отнекиваясь, упрямился:
– Пока, дорогой товарищ, я до этого – не дорос, не дозрел… Да и то правда – некогда мне рассиживаться на собраниях. Кто ж за меня будет махать топором, ежель я подамся в краснобаи?
На что однажды один ретивый райкомовский уполномоченный, которых после войны уже нарекут «толкачами», на его очередной отказ вступить в ряды ВКП(б) раздраженно высказал ему:
– Однако ж ты, Мастак, как я погляжу – размазня на постном масле… Не понимаешь, в какое время живешь! Гляди, не пожалей…
– Нет-нет, пока, говорю, до этого я еще не дорос, не дозрел, – гнул свое отец, замороченный темными намеками прилипчивого наставителя.
Но, как Мастак ни упирался, ни упрямился, а задвинули-таки его в председатели. Правда, с оговоркой по его настоянию – с записью в протоколе общего собрания: «временный».
Так не по своей воле его отрешили от любимого дела: с утра до вечера, в жару и стужу махать топором да перекатывать бревна, как карандаши. Двумя годами ранее за строительство «образцовых» коровника и конюшни новинский мастак как бригадир плотницкой бригады на областном слете ударников в городе Ленинграде был премирован патефоном Первого гатчинского завода с тремя пластинками в придачу: «Дударь, мой дударь» в исполнении Ольги Ковалевой, на обороте – задорная плясовая: «Эх, загудели, заиграли провода, мы такого не видали никогда»; вторая, на двух сторонах: «Шотландская застольная «Выпьем, ей-Богу, еще!»; и третья была полностью посвящена Первому Маршалу СССР Василию Константиновичу Блюхеру. Герою гражданской войны, прославившемуся в 1918 г. походом Уральской армии, за что был награжден орденом «Красного Знамени» № 1; начдив 30-й и 51-й стрелковых дивизий при обороне Каховского плацдарма и штурме Перекопа; в 1921–22 г.г. Главком Народной революционной армии Дальневосточной республики (оказывается на заре СССР и такая была республика); в 1929–38 г.г. командовал Особой Дальневосточной армией. Все это было подробно рассказано в записи на пластинке; на обороте – боевой марш в честь прославленного командарма: «Бейте с неба, самолеты, в бой ведут большевики!»
И этот марш стал для новинских мальчишек того времени любимой песней – уж больно она задорно горлопанилась и шлепко топалось под нее босыми следами…
После того, как второго новинского преда (первым был Сим Грач-Отченаш) Егора Мельникова болезнь – парализовало всю правую сторону тела – уложила надолго в областную клинику, дела в колхозе имени Клима-Лошадника круто покатились под гору. За это время сменилось несколько председателей – и все не в коня корм. Да и кормить скотину в ту зиму, когда Мастак принял разоренное хозяйство, в его «образцовых» коровнике и конюшне было нечем. А так как в Новинах, еще в доколхозное время, не было моды крыть крыши жилых изб соломой – только дранью или тесом, продороженным «ручейками» для ската дождевой воды, то и вовсе вышла труба с зимовкой во хлевах: нечего было раскрывать. И поневоле ворошиловцам во главе с новым предом-плотником пришлось стать застрельщиками по нововведению. Вместо сена стали задавать в ясли гольем «витамины»: еловый лапник и березовые голики с набухшими почками.