Вдогон Бело-Красному оракулу прокатились все на том же «бешеном воронке» вскоре и Никитины: медвежатый отец Матвей-Молчун и его женатый рослый красавец сын Николай, который от Бога был еще и заядлым лошадником. Он и в колхоз-то вступил только из-за своего холеного жеребца Циклона, обобществленного закоперщиками новой «жисти» на разжив-почин свежеиспеченного колхоза… Боялся, что тот попадет в чужие нерадивые руки. И златогривый любимец погубил своего бывшего хозяина в его новой ипостаси. При его безмерной могуте и необузданной страсти продолжения рода лошадинного он оказался не по силам лягливой кобыленке Вербине с расхристанного подворья бывшего новинского предкомбеда Арси-Беда. Колхозный конюх Матюха Сидоркин будто в воду смотрел на той лошадиной «сварьбе», упреждая своего старшого по конюшне, вознамерившегося вывести, через посредство бедняцкой кобылы, «чисто колхозную породу»:
– Миколай Матвеич, што ты задумал – пустая затея. От этой лядащей животины ждать приплода, все едино, как от вербы яблок…
И верно, чагривая, темно-пепельной крапленой масти вскоре, после покрытия жеребцом Циклоном, понеслась выкидышом. И вся вина за эту ущербную для колхоза пагубу легла на молодого завконефермы Николая Никитина – за его «родственные связи» с производителем Циклоном. Ясное дело, что тут таился какой-то враждебный кулацкий подвох.
И укатали новинского красавца-лошадника его благие помыслы – вывести Особую колхозную породу лошадей – по вымощенной дороге в ад… Переворачиватели мира не посчитались, что жена Николая Матвеевича, как порука мужу, была деревенской учительницей, вразумляла начальной грамоте их же нечесанных неслухов. Нет, не посчитались! Это случилось летом – на Казанскую. А после Покрова, темной ночью, укатали из деревни и его медвежатого отца.
Матвей-Молчун всегда слыл в деревне справным мужиком, хотя бы потому, что ел свой хлеб до нови. В доколхозное время он с зари до зари «зверюгой» все корчевал на вырубках пни, готовил пашню. Через это, летом, экономя время, даже не ходил в «байню» – обходился рекой. На уговоры же вступить в колхоз, чтоб уже ломить сообща стократной силой, на него находило какое-то затмение. Временами, казалось, мужика вот-вот хватят столбняк – мычал что-то невразумительное: «Знаш-понимаш, понимаш-знаш, обченаш…» Вот и весь был его ответ на «обчественное» ведение хозяйства. Собрание хохотало и с миром отпускало тугодума домой: ступай, мол, и покумекай еще раз у родной печки, может, она что-то и присоветует тебе, как дальше быть… Так и жил мужик в неизбывной тревоге.
Но вот на державном олимпе новые боги мудро и решительно начертали: «Кто не с нами, тот против нас!» А как только раскаты их громов докатились до берегов Бегучей Реки, не стало на новинских холодных белых подзолах трудяги-Молчуна. Да, пропал земляной червь Матвей Никитин. И если б в свое время Сим Грачев по молодости, шутки ради, не перенял его любимое присловие – «знаш-понимаш-обченаш», – так бы и забылся в Новинах Матвей-Молчун, будто бы его никогда и на свете-то не было…
Вот в какое, видно, спосланное самим нечистым время, взвалил на свои могутные плечи бремя забот новинский «беспартейный большевик», по местному прозванию – Мастак, пока выдвиженец райкома, срочно принятый в ряды ВКП(б), проходил председательскую выучку в областной совпартшколе.
Но как бы там ни было, жизнь в деревне на этом не остановилась. Плохо, хорошо ли, весной отсеялись в сроки. Помятуя о прошедшей зимней бескормице, и к сенокосу подошли серьезно. Тут, видно, сказалась заслуга нового председателя, столяра-плотника, который готовясь к луговой страде, сделал перенасадку своей косы на литовку самого большого размера – № 7 и само косовище пустил длиннее обычного. А когда подоспела пора отбивать на заулках звонкие литовки, он не стал созывать «обчее» собрание, а пошел по подворьям, где хозяевам напомнил их крестьянскую заповедь, уже напрочь забытую в колхозное время: «Коси, коса, пока роса: роса долой – косарь домой». И от себя добавлял: «Да и косить по холодку, под задорные наигрыши дергачей – азартнее выйдет!»