Над дорогой, запруженной бредущими беженцами с узлами, из-за облаков нахально вынырнули два гукающих «мессера». Застигнутые врасплох измученные люди горохом скатились в придорожные канавы. И только одна молодая женщина осталась разметанной поперек дороги. А рядом с ней, стоя на коленях, ревмя-ревел исхудалый мальчик лет шести-семи:
– Мама, вставай!.. Мама, не боись… улетели! – буравил небо его пронзительный голос.
А мама его уже никого и ничего не боялась. Она бездыханно лежала навзничь в глубокой столченной пыли. С подвернутой головы, из-под спутанных русых волос, через всю щеку алой змейкой уползала в землю человеческая жизнь.
И надо было в такой недобрый час подкатить матюхинской карете. Возница, как ни старался перехитрить себя – прикинуться слепым, глухим, немым, – на этот раз у него ничего не вышло. Хорошо зная, что карета и без того переполнена, боец соскочил с фуры, с силой оторвал от мертвой матери ревущего мальчишку и, усадив его подле себя на доску передка, вызверился на своих разномастных:
– Но-о! Убью, маткин берег…
И повозка с ранеными, на этот раз ускользнув от явной погибели, ибо передовая прямо-таки внахлест накатывала на них, снова попылила дальше – на восход солнца.
Когда у возницы прошла злость на ни в чем не повинных лошадей и они снова поплелись шагом, он спросил мальчишку:
– Звать-то тебя, малец, как прикажешь?
– Ви-итя, – всхлипнул мальчик, продолжая безутешно реветь в голос. – Ма-ма-а… – А сам косил глазами на обочину, соображая, как бы вывернуться из-под дядькиной руки, стрекануть с фуры и побежать туда, где осталась лежать мать.
– Стало быть, Виташка! – обрадованно уточнил Сидоркин, переиначивая имя седока на семейный лад – по старшему сыну. – Папка-то, поди, воюет?
Мальчик согласно покивал головой.
– Понятно, – продолжал боец, стараясь быть тверже в голосе. – Такое уж время щас, Виташка. Все папки щас воюют.
А что еще сказать, какими словами утешить мальчонку, убей, не знал Матвей. И тут его осенила догадка: передать ему вожжи.
– Поправь-ка лошадями, Виташка. Дядька Матюха хоть закурит. Очумел дядька Матюха без роздыху!
Мальчик охотно взял в руки вожжи. Тараща глаза, которые ему забивали горючие слезы, он похвастал:
– Править-то я, дядя, умею.
– Похвально! – одобрительно отозвался боец, радуясь в душе, что нашел отмычку к своему нежданному седоку. – Малец и должен уметь взнуздать коня… Теперь, Виташка, будешь у меня за помощника. А то совсем зачухался дядька Матюха. Он – и возница, и лекарь, и интендант, и сам себе воинский начальник!
– А я, дядя, и верхом умею кататься на лошадях, – веселее уже продолжал мальчик, все еще вздрагивая от внутренних рыданий. – На Синице катался… А у нее жеребенок был Селезень. Хоро-оший такой, с белой лыской на мордочке!
– Где ж это ты, малец, катался? – для поддержания разговора спросил Сидоркин с преувеличенной заинтересованностью. – Поди, небось, у деда в деревне?
Витя-Виташка крутнул шеей:
– Не-е… У папки на заставе. Он командиром там был.
– Выходит, што ты, Виташка, топаешь от самой границы?! – ужаснулся боец.
– Ага… Только сперва мы с мамой ехали на машине, потом ее разбомбили на мосту.
– Да, малец, – сокрушенно качал головой Сидоркин, – што и говорить, хлебнул, хлебнул ты лиха.
Но, памятуя, что надо как-то отвлечь мальчишку от думы об убитой матери, боец с наигранной веселинкой в голосе продолжил начатый разговор о лошадях:
– А у меня, Виташка, два мерина вот. Однодеревенцы мы! С правой руки саврасого кличут – Кобчиком, миляга безответная, а не лошадь. А корноухого чубарого величают – Ударником. По пачпорту. А по-деревенски – Архиерей. Прохиндей из прохиндеев, за которым глаз да и глаз надоть держать востро.
Мальчишку боец решил при первой возможности определить вместе с ранеными и медсанбат. «А там, – думал он, – знают, как и куда переправить бедолагу подальше от войны…»
Знойным августовским полднем давно не мазаная милосердная карета с журавлиным курлыканьем наконец вкатила в дымный город, который был хорошо знаком как вознице, так и его однодеревенцам. Еще совсем недавно они доставляли сюда на базар новинских мужиков и баб. Санным первопутком с березовыми метлами и дровами-швырком, летом – с банными вениками и огородным овощем. А когда чубарый ходил еще в помощниках производителя, то часто привозил сюда и колхозное начальство на колготные шабаши. И как бы в тот день ни напились в дороге возница и седоки, будь хоть ночь-заполночь, привозил их к себе в деревню, и каждого в свое подоконие…