Настала тишина. Поезд загудел на железнодорожном переезде. В черном
квадрате окна мелькнули красные огни, и снова воцарилась темнота – поезд
летел через город, оставляя его позади.
- Я был жутко молод, – начал, наконец, Марио. – Семнадцать. И жутко пьян.
Встретил одного паренька из балетной школы. Мы правда только дурачились.
Вот только выбрали не то место и не то время, и полиция нас буквально замела.
Когда нас стали опрашивать, паренек запаниковал, изменил свою историю и
сказал… ну, он сказал, якобы это была целиком и полностью моя идея. В итоге на
меня повесили совращение малолетнего и еще парочку вещей. К тому же я был
так туп и так пьян, что, когда нас забирали, жутко испугался, что наживу проблем
из-за посещения бара, и клятвенно уверял, будто мне уже есть двадцать один. В
результате меня оформили как взрослого, а к взрослым с такой статьей
отношение мягко говоря не слишком хорошее.
Его голос упал.
- Мне сказали, что я имею право на телефонный звонок, но я слишком боялся
звонить Джо или Анжело и не мог дозвониться до Барта.
Томми задумался, не о Барте ли Ридере речь, но не стал перебивать.
- Когда я не появился дома и на третий день, Люсия начала обзванивать
больницы. В конце концов добралась и до полицейского участка. Папаша, явившись внести за меня залог, разумеется, первым делом сообщил им мой
настоящий возраст. Меня перевели в ведомство ювенальной юстиции. Но к тому
времени мне уже здорово досталось, я просидел в окружной тюрьме три дня.
Его лицо было мрачное и отстраненное: в мыслях он снова переживал те горькие
события.
После долгого молчания Томми шепотом спросил:
- И что потом? Тебя отправили в тюрьму?
- Нет. Меня слушали как несовершеннолетнего, судья прочел длиннющую
лекцию, велел бросить пить – с тех пор я ничего крепкого в рот не беру – и
сказал, что не видит смысла отправлять меня в исправительную школу, мол, там я
все равно примусь за старое. Так что меня освободили под ответственность
Папаши.
- И что сделал Папаша Тони?
- Ну, привез меня домой. Правда, там на меня набросились всем скопом… Люсия
плакала, Анжело хотел отлупить меня до бесчувствия, Джо не мог решить, отправлять ли меня к психиатру или звать священника. Но Папаша вступился…
ты знаешь, как он это делает… делал. Заорал, что это его семья и его внук, и что
он прекрасно сам справится, а я решил, что он меня точно выпорет, не меньше! Но
он отвез меня в маленький тихий бар, купил выпивки… Господи, к тому времени я
очень в ней нуждался, буквально на части рассыпался. Ты же знаешь, он никогда
не пьет, разве что vinoза ужином, но мне тогда купил виски, заставил меня его
выпить и сказал: «А теперь, Мэтт, расскажи, в чем там было дело. От Анжело я
услышал лишь, как ты нас всех опозорил». Что ж, я и говорить толком не мог, так
расстроился, но в конце концов вроде как взял себя в руки. Он посмотрел на
меня, как ястреб. «Мэтт. Погляди мне в глаза и скажи: тот мальчик, он хотел
того, что ты делал?». Слава богу, я сумел посмотреть ему в глаза и ответить, что
да, хотел. Потом Папаша спросил, впервые ли я делаю это с парнем, и раз уж он
так достойно ко мне отнесся, я решился сказать правду, пусть он даже меня за
это убьет. И я ответил, что нет, я всегда был таким. Папаша тихо выпил свое
вино, а затем сказал… Я никогда не забуду ни единого слова. Он сказал: «Что ж, возможно, я дурно тебя воспитываю. Но пусть я сию же минуту упаду мертвым, Мэтт, если вижу в твоем поступке что-то столь скверное, как они говорят. Я не
могу сказать, что одобряю это, не могу сказать, что понимаю, но коль уж ты
желаешь себе такую жизнь, ты больше не маленький, ты взрослый, и не в моем
праве заставлять тебя что-то менять». Он посмотрел на меня очень серьезно и
добавил: «Но ради меня, Мэтти, ты должен кое-что пообещать. Обещай, что
больше никогда не напьешься и не преступишь закон. Ты мужчина, не ребенок, и
имеешь право на собственную жизнь, но когда ты попадаешь в неприятности, то
бросаешь тень на всех нас, на всю семью».
Голос Марио был нетвердым.
- А я-то ждал лекции о грехах. В смысле, по-настоящему ждал. Он всегда был так
религиозен. Но он только сказал: «Мэтти, неважно, какую жизнь ты ведешь. То, как ты обращаешься с людьми – вот что имеет значение». И в довершение всего
он взял мои руки в свои, и тут-то – клянусь! – я расплакался, как дитя. А он сказал
мне не плакать, и что не имеет значения, как меня называют, пока я порядочен и
добр к людям, и пока – вот от этого я и рыдал – люди, которых я люблю, неважно, мужчины это или женщины, становятся лучше от моей любви, а не хуже. Потом он
отвез меня домой и, как я узнал позже, велел Анжело от меня отстать. Ох, Томми, Томми, я бы скорее с аппарата сбросился, чем подвел его еще раз! И он
доверил мне тебя, и я так погано себя насчет этого чувствовал, потому что мне
казалось, будто я снова его подвел…
Томми, повернувшись, порывисто его обнял.
- Нет, Марио, не подвел. Никогда. Он знал и не возражал. Он только хотел знать, счастлив ли я…
- И ты все еще рад и не жалеешь, piccino?
- Ты сам знаешь, что нет.
Томми обнимал его, снова ощущая эту внутреннюю правильность, смутное
понимание, что Марио взрастил в нем все самое лучшее. Лицом он чувствовал, что
щеки Марио мокрые.
- Значит… значит, нам остается лишь делать друг друга счастливыми…
- Ты так и делаешь, – прошептал Томми. – Мы оба делаем.
Постепенно Марио перестал всхлипывать, голова его тяжело легла на руку
Томми. Через некоторое время Томми осторожно опустил ладонь ему между ног.
Парень оттолкнул его.
- Нет! Только не сейчас, ради бога! Совсем стыд потерял? Его еще даже не
похоронили…
Томми задохнулся в негодовании – скорее от резкого отказа, чем от мысли, что
каким-то образом мог проявить неуважение к старику, которого действительно
любил. Его голос дрожал.
- Ну что ты за придурок, а? Если он не возражал, когда был жив, то с чего ты
решил, будто…
Продолжать Томми не мог. Он впервые так откровенно проявил инициативу, и
боль от отповеди была ужасна.
- Причем тут стыд? Ты так говоришь, будто… если ты считаешь, что мы можем
проявить уважение, ничего не делая…
- Боже, – Марио подтянул его ближе. – Я вовсе не имел в виду… я просто…
- Ты просто сказал, что он хотел, чтобы мы делали друг друга счастливыми… –
Томми поцеловал мокрое лицо, снова протянул руки. – Давай же, позволь мне.
Тебе нужно поспать, а так ты лучше уснешь, вот и все.
Но он знал, что дело не в этом. По крайней мере для него это был способ
укрепить их связь, доказать себе, что здесь его место, закрыть пропасть, которая сегодня разверзлась между ними, когда Сантелли молились.
Томми сказал умоляюще:
- Мы часть друг друга. Папаша Тони знал это. И это лучший способ, которым я
могу… это доказать.
Марио обнял Томми и пробормотал:
- Ты ничего не должен мне доказывать, малыш. Я знаю, что мы часть друг друга.
И всегда будем.
Гудок паровоза звучал в пустынной ночи. Анжело, одурманенный снотворным, вздрагивал, глядя неспокойные сны. Стелла Гарднер медленно смаргивала
слезы, которые не могла вытереть, потому что на плече ее лежала голова
Джонни, провалившегося в сон, словно оглушенного горем. В Сан-Франциско
беременная Элисса Рензо рыдала, пока не уснула, отвергая утешения Дэвида.
Люсия сидела в темноте в старом доме Сантелли с четками в руках и пыталась
молиться, но мысли ее все возвращались к представлению десятилетней
давности. Старая Изабелла ди Санталис спала урывками, так толком и не поняв, что еще один из ее сыновей покинул этот мир. Даже Марио и Томми в конце