центрального монитора суетился тихий техник, совмещая изображения для
транслирования на главный экран.
Томми принялся гадать, для чего предназначена вся эта сложная аппаратура.
Джонни смотрел так, будто все понимал. Наверное, так оно и было.
Актер закончил рассказывать какую-то шутку, от которой трибуны взорвались
смехом и аплодисментами. Томми видел его на одном из изображений: красивый, начинающий седеть мужчина, слегка напоминающий Джима Фортунати.
- Мы находимся в зимней квартире цирка Старра в Калифорнии, и вас
приветствует наш сегодняшний ведущий – Барри Кэсс!
На экране за головой Барри Кэсса Томми видел кадры, которые они снимали
заранее и которые транслировались сейчас на всю страну: трапеция, фигура
Джонни головой вниз – размытая, нереальная, раскачивающаяся в
гипнотическом ритме. Томми ощутил, как невольно сократились плечевые мышцы
и напряглись икры – словно он сам был в ловиторке. На заднем плане все выше и
выше взлетал вольтижер, чей кач идеально совпадал с движениями ловитора.
Томми никогда прежде не видел себя со стороны и сейчас даже не понял, что это
он и есть. Все его внимание было сосредоточено на Джонни в ловиторке. Томми
стоял неподвижно, но когда два силуэта на экране встретились, соответствующие мускулы сократились, а в животе екнуло.
Это его мир. Он там, где его место.
Пальцы Стеллы скользнули в его ладонь, и он с грубоватой нежностью сжал ее
руку. Он посмотрел на Джонни: тот стоял, напряженный и озабоченный, совсем
не похожий на совершенного почти до боли человека с экрана.
Его я тоже люблю. Я никогда этого не понимал. Иногда он мне совсем не
нравится, но он тоже мой брат, и я люблю его…
- Сантелли, пожалуйста. Мистер Гарднер. Тридцать секунд.
Марио стоял сразу за ним – как и многие годы до того. Томми не смотрел на него
и не дотрагивался, но чувствовал его дыхание и тепло его тела.
- А теперь Джон Гарднер представляет… – говорил Барри Кэсс, – Летающих
Сантелли!
Свет, бьющий в глаза. Грохот аплодисментов, словно шум дождя по крыше
трейлера давным-давно. Огни у подножия аппарата, огни повсюду, центральный
манеж и миллионы зрителей. Стелла лезла по лестнице перед ним. Томми
потерял счет времени, ему казалось, будто он видит себя со стороны – берущего
мешочек канифоли, натирающего им руки… Было ли это сейчас или много лет
назад? Потом Марио оказался рядом, с былой небрежной эффектностью ступив
на мостик. На дальнем конце аппарата свет играл на ярких волосах Джонни.
- Хорошо, Везунчик. Ты первый. Жди моего сигнала.
Руки Стеллы, подающие ему трапецию – крепкие, уверенные, больше не
дрожащие. Обхватить перекладину, сорваться в долгий плавный кач, напряжение в плечах, перевернуться, обратный кач, нырнуть, захватывающее
чувство свободного полета, руки Джонни. Снова полет, от которого захватывает
дух, волнение, перекладина под пальцами, прыжок… легкий стук от приземления
на мостик. Стелла – стройная и прямая, как стрела, летящая, пикирующая.
Марио. Плавная совершенная линия его тела. У Томми снова напряглись плечи –
какую-то секунду он не мог бы сказать, в чьи руки летит Марио – Джонни или его.
Слияние, полет, Марио и Стелла проносятся друг мимо друга, как птицы.
Томми сам был словно в полусне и одновременно сосредоточен, как никогда.
Тело Стеллы рядом было гладкое, твердое и как бы обезличенное, но в то же
время Томми чувствовал ее так остро, что это было сродни сексуальному
желанию. Мимолетный взгляд Марио. Он снова в воздухе. Выверенный, бесконечный полет вне времени…
А потом все закончилось, и они один за другим нырнули в сетку и поклонились.
Томми пришел в себя, поеживаясь и дрожа. Он знал, что на экране полет
продолжается и продолжается – вечный, изумительный – но для них все
завершилось. Клео Фортунати подошла и заговорила с ним, и он вежливо
ответил, так и не поняв, что именно она сказала. Марио встал рядом, их руки на
мгновение соприкоснулись. Джонни, смертельно бледный, принимал
поздравления и отвечал на вопросы. Стелла тоже выглядела очень бледной и
маленькой, но все-таки выше Клео, которая подошла к ней, крепко обняла и
сказала что-то такое, от чего Стелла вспыхнула, как ребенок от похвалы.
В фокусе зрения появился Барт Ридер. Вежливо улыбнувшись, он обменялся с
Томми сухим рукопожатием и сделал положенные формальные комплименты. А
потом быстро заговорщицки улыбнулся и шепнул: «Завтра я скажу тебе, что на
самом деле думаю по этому поводу». Затем он пожал руку Марио, и репортеры
сделали их совместный снимок. Но даже это не согнало с лица Марио ликующую
улыбку.
Сейчас с Марио все в порядке. Он там, где должен быть. Там, где мы все должны
быть.
В раздевалке Томми отскреб с лица грим, чувствуя, как стягивает кожу. После
представления для всех – и артистов, и репортеров, и киношников –
организовали прием. Томми влез в строгий темный костюм, который приобрел
специально для этого события – свой первый костюм. Марио протянул ему руку с
обмотанным клейкой лентой запястьем, и в голове Томми всплыло смутное
воспоминание. Оторвав ленту, он обернул покрасневшую кожу бинтом и закрепил
напульсник.
- Для чего вообще этот прием?
Марио пожал плечами.
- Без понятия. Реклама для Джонни, наверное. Или для фильма о Паррише. Да
какая разница? Там бесплатные напитки.
На приеме к Марио подошла Клео и почти обиженно спросила:
- Почему не было Люсии? Я так хотела ее увидеть.
- Она передавала тебе привет, Клео. Не смогла приехать, потому что пообещала
сводить Тессу на пасхальную утреню.
В вечернем платье с глубоким вырезом Клео выглядела почти незнакомой. На
губах ее заиграла мягкая улыбка.
- Так я и знала. Лу никогда сюда не приедет. Но после того, что она для меня
сделала, я ей все прощу.
- А что она сделала, Клео? – спросил Марио.
- Люсия ни разу не навещала меня с тех пор, как перестала летать. Я думала, она
меня ненавидит. Я и сама на нее обижалась: люди всегда нас сравнивали. Меня
никто не замечал… все вечно говорили: «в великих традициях Люсии Сантелли».
Что бы я ни делала, я чувствовала себя только тенью, подражанием. И когда она
упала, я решила, что она ненавидит меня, потому что я летаю, а она не может…
Томми слушал с беспокойством и странным растущим пониманием. Клео была
величайшей звездой цирка, возможно, величайшей женщиной в истории
воздушного полета. И все-таки чувствовала себя второсортной. Она всегда
оставалась в тени Люсии, как и Марио знал, что может хоть из кожи выпрыгнуть, но никогда не сравнится с тем, что сделал Барни Парриш. Мог ли и сам Парриш
ощущать нечто подобное? Опасаться, что никогда не достигнет своего
внутреннего идеала? Происходило ли такое со всеми?
- Я была парализована, не могла двигаться. А когда очнулась, увидела Люсию у
своей постели. Она все эти годы не могла выбраться в Анахайм, чтобы
повидаться со мной, а сейчас прилетела в Бостон. Мэтт, она не отходила от меня
ни на минуту. Я не хотела жить. Я думала, что раз больше не могу летать, лучше
мне сдаться и умереть. А Люсия все говорила, что ее тоже не чаяли увидеть
живой. Стыдила меня, кормила, мыла, оставалась со мной по ночам, когда у
сиделок не было времени. Если бы не Лу, не знаю, где бы я сейчас была.
Марио выглядел пораженным.
- Люсия? Люсия все это делала?
- Мэтт, она ухаживала за мной, как родная мать. Только благодаря ей я жива. В
тот день, когда доктора объявили, что скоро я буду ходить, она пришла и