самых распространенных заблуждений в нашем деле. Все считают нас крупными, пока не увидят в обычной одежде.
- В общем, – сказал Барт, – Мейсон в восторге от идеи взять Сантелли
дублировать сцены полета.
Марио, стоя к ним спиной, выпутывал ногу из трико.
- Я не смогу показать им тройное. Пока не смогу.
Барт пожал плечами.
- Нет нужды торопиться. Это будет твой последний трюк.
Нечаянная двусмысленность заставила Томми вздрогнуть.
А Барт добавил:
- Жаль, что здесь нет душа.
- Если хочешь, иди помойся наверху.
- Да нет, все в порядке, – отмахнулся Барт и фыркнул: – А то кто-нибудь может
не так понять – с моей-то репутацией.
Вдруг он помрачнел и, как был обнаженный, встал и посмотрел на остальных.
- Боже, я понимаю, почему вы так поступаете, но меня просто убило, как нам
пришлось мямлить перед этими ребятами. Что нельзя было сказать все как есть.
А если бы мы признались, то кто-нибудь наверняка решил бы, что мы пытаемся их
совратить. Мне просто хотелось быть… честным. Особенно когда у них в головах
это дурацкое заблуждение, будто в балете полно голубых, и туда опасно
отдавать сыновей.
Марио хмыкнул.
- Но нельзя отрицать, что такого вовсе не случается. Уж кому, как не тебе, знать.
- Черт подери, нет! – яростно возразил Барт. – Я не о том, и ты это знаешь!
Парень, я был в курсе про тебя. И если бы я ошибся…
- Если бы ты ошибся, – перебил Марио, – появилась бы еще одна грязная история
насчет того, что в балете одни педики, которые только и делают, что бросаются
на детишек. К тому же некоторые могли бы сказать, что я вырос бы нормальным, если бы ты не…
- Да ладно тебе, – ласково сказал Ридер, – ты же не веришь в эту чушь. Ну
согласился бы ты раз – потому что я тебе нравился или тебе было любопытно, каково это. Ну два – потому что мы были друзьями, и ты не хотел ранить мои
чувства. Только если бы это было не твое, рано или поздно ты послал бы меня
далеко и надолго и нашел бы себе девушку. В балете хватает красивых девушек.
Он натянул трусы и принялся надевать брюки.
- Мне просто тошно слышать, как дети простодушно выкладывают, что их отцы
считают всех танцоров геями. Такое ощущение, будто это хуже смерти. Даже
если бы это была правда… а это не так.
- Просто такие вещи трудно понять, пока… сам не почувствуешь, – вставил
Томми. – А потом уже слишком поздно. Как заставить понять тех, у кого нет
такого опыта?
- Возможно, – жестко сказал Барт, – надо сделать то, чего мы побоялись перед
этими мальчиками. Поговорить прямо. Так и сказать: «Послушай, парень, я гей, но это, во-первых, не делает меня женоподобным, а во-вторых, я не рыщу по
округе, только и думая, как бы изнасиловать первого встречного».
Марио криво улыбнулся.
- Сказать и оказаться в грязи по макушку.
- Безусловно, – проговорил Барт с неожиданным отчаянием.
В волнении он криво повязал галстук и теперь мучительно его перевязывал.
- Я чувствую себя шпионом. Или каким-то двойным агентом. На экране расточаю
любовь и романтику, а в жизни… Боже, как меня это все достало. На меня
вешаются женщины, я получаю любовные записки десятками, а мне просто
хочется встать и заорать, что я совсем не такой и мне это не нужно.
Голос его подрагивал. Замолкнув, Барт принялся трясущимися руками зажигать
сигарету.
- Я тебя понимаю, – сказал Марио. – Наверное, всем нам это знакомо. Но таков
мир, и вряд ли мы можем что-то изменить. Разве что вернуться во времена той
книги, которую ты мне когда-то дал. Про Грецию и священный отряд.
Слабо улыбнувшись Барту, он повторил отрывок, который цитировал несколько
лет назад Томми.
- Любовь и дружба принимают свою чистейшую форму в отношениях между
мужчинами. В Спарте каждому достойному мальчику полагалось иметь зрелого
любовника, который был ему наставником и образцом мужественности. Эээ, черт, дальше забыл. Что-то вроде того, что оба скорее бы умерли, чем выставили себя
в недостойном свете в глазах друг друга.
- Ты и твои дурацкие древние греки, – мрачно протянул Барт. – Знаю, знаю. Греки
могли то, греки могли се. А мне в наши времена от этого какая польза?
Марио тронул его за плечо, и Томми вспомнил, что когда-то они спали друг с
другом. Теперь стало очевидно, что их связывало нечто большее, чем просто
секс.
- Ты не знаешь, что это значило для меня. Когда я поступил в колледж, именно ты
сказал, что мне надо познакомиться с греческой литературой. Разве ты не
понимаешь, каким откровением для меня это стало? До этого я считал, что один
такой, кроме разве что парочки дегенератов. И я думал, что в конце концов тоже
таким сделаюсь. А потом я встретил тебя и понял, что… среди гомосексуалов
есть и хорошие люди, что человек может быть геем, но оставаться при этом…
достойным, честным, целеустремленным… творческим.
Он приобнял Барта за плечи.
- Вся эта штука насчет вдохновения и примера для подражания. Иисусе, разве ты
не понимаешь, кем ты был для меня? Мне понадобились все эти книги… и не
только они… чтобы вернуть себе хоть каплю самоуважения. Я уже не говорю о
том, чтобы чувствовать себя нормальным и правильным, но хотя бы набраться
смелости продолжать с этим жить.
Барт упрямо отводил глаза.
- Ты идеалист, Мэтт. В твоем возрасте я тоже таким был. Но какая от этого
польза?
- По-моему, ты не так уж изменился. Хотя ты, конечно, прав. Было бы лучше, если
бы могли быть так же честны с этими детьми, как… как друг с другом. Если бы не
пришлось бояться, как бы чего не вышло.
Барт рассмеялся, разбивая напряжение.
- Ага, я прямо это вижу. Вводим, значит, во всех старших школах и колледжах
древнегреческие идеалы, приставляем к каждому мальчику старшего товарища, который будет учить его благородным идеям. А потом пытаемся убедить всех и
каждого, насколько чисты и высоки такие отношения.
Он улыбнулся Марио и – будто бы забыв, что с ними Томми – взъерошил ему
волосы, как маленькому.
- Если бы все поддерживали твои идеи, гомосексуалам в этом мире жилось бы
легче.
- Обрати внимание, – ласково сказал Марио, – откуда, по-твоему, я взял эти
идеи? Конечно же, у тебя.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Матт и Джефф - персонажи комиксов (1907-1950) художника Г. Фишера. Матт
– коренастый коротышка, Джефф – длинный и тощий.
Chapter 21
ГЛАВА 13
Томми проснулся с настойчивой мыслью, что ему непременно надо спуститься в
зал: там собиралось случиться что-то страшное. Не включая свет, он вышел из
комнаты, по темному коридору прошел к лестнице, спустился, миновал кухню и
добрался до деревянных ступеней, ведущих к бывшему бальному залу. Ни в
коридоре, ни на лестнице никого не было, собственные шаги были не слышны, но
в зале горел свет – мягкий зеленоватый свет, идущий как будто отовсюду сразу.
На аппарате вниз головой раскачивался в ловиторке Джонни, а Марио стоял на
мостике, сжимая трапецию. Слишком поздно. Все, что мог Томми, это смотреть на
экран, установленный у подножия аппарата, и следить, как Марио раскачивается
– туда, обратно, все выше, выше, выше.
- Хватит тянуть резину! – крикнул Джонни. – Либо ты делаешь тройное, либо
больше никогда ничего не добьешься!
Томми заскрипел зубами, услышав его презрительный тон.
Стелла держалась за перекладину рядом с Марио, и Барт тоже был здесь, стоял
возле Томми, смотрел на экран и говорил:
- Видишь, как они летают? Они любят друг друга, сразу видно.
Но это не имело значения, потому что Стелла оказалась на мостике, а Марио