- Они были… – Стелла замялась. Лицо, обрамленное незнакомыми рыжими
волосами, стало озабоченным. – Я не знаю, как это сказать. Ты же понимаешь, о
чем я?
Хотя в ее мягком голосе не было и капли осуждения, Томми все равно опустил
глаза. Но все-таки пробормотал:
- Наверное.
Итак, Стелла знала. Томми одновременно чувствовал облегчение: что, зная, она
не отвергала их – и беспокоился. Ему почему-то не хотелось, чтобы Стелла
думала о нем в таком ключе.
- Ты знаешь, Стелла? И ты… не против?
- С какой стати я должна быть против? – она широко распахнула глаза. – Ты мой
лучший друг, Томми. Я всегда чувствовала, что мы чем-то похожи – ты и я. Оба…
потерянные, другие. Будто ты был мне братом, только у меня никогда не было
брата… да и сестры тоже. У меня никогда никого не было…
- У тебя был я, Стел. Всегда был, – он взял ее за руку, и ее маленькая кисть почти
исчезла в его ладони.
- Думаю, я влюбилась в Джонни, потому что он был первым достойным парнем, которого я встретила. Он не притворялся, просто чтобы затащить меня в постель.
Он привез меня домой, обращался со мной как с членом семьи, будто я была
приличной девушкой вроде Лисс или Барби…
- Ты и была приличной девушкой, – яростно перебил Томми. – Всегда была!
- Я пыталась. Но я была такой юной, когда умер папа, и мне приходилось все
время бороться, и когда Джонни привез меня домой и я стала… стала частью
семьи… Я даже словами не могу выразить, как это было важно для меня! Все
были так добры со мной.
- Стелла, – мягко произнес он, – ты тоже была к нам всем добра. И ты лучшая
гимнастка семьи со времен Люсии.
- Надеюсь. Я хотела стать такой, – сказала она. – Но только ты был… ближе ко
мне. Ты тоже пришел из другой семьи. Я видела, что они приняли тебя, и
верила… что, может быть, когда-нибудь тоже стану их частью. Вот так. И
неужели ты думаешь, будто я не понимаю, что ты видишь в Марио?
Она запнулась.
- Марио очень особенный. Ой, не знаю, как это выразить, чтобы ты не подумал не
то. Не пойми меня неправильно… Я люблю Джонни, он мой муж. Но к тебе я
чувствую нечто другое, а к Марио… Боже, как сказать-то… Это больше, чем
любовь. Я… как же сказать… преклоняюсь перед ним. Так что… наверное… я
понимаю, кто он для тебя.
Томми все еще держал ее за руку, крепко сжимал, не зная, что ответить. У нее
были тонкие костистые ладони, сухие от канифоли. Держа ее за руку, он мог
забыть о толстом слое грима и знать только, что это его Стелла, его собственная
Стелла, и что так она принадлежит ему больше, чем если бы он мог как-то по-
другому признаться ей в любви.
- Да, – шепотом сказал Томми. – Наверное, ты понимаешь.
И добавил – тихо, чтобы она сама могла решить, услышать или нет.
- Я тоже тебя люблю.
Только так он мог в этом признаться.
Потом Стеллу снимали для дальних планов и сзади, на аппарате и под ним, с
актрисами, играющими Эйлин Лидс и Клео Фортунати. Барт и Марио были очень
похожи издали: почти одинакового роста, с телосложением атлетов и походкой
танцоров. Из-за высветленных волос можно было перепутать их, если не
приглядываться, и, когда кино выйдет на экраны, Томми временами не будет
уверен, где снят Марио, а где Барт. А вот спутать тонкую худощавую Стеллу с
любой из фигуристых актрис можно было разве что на самом дальнем плане.
Вернувшись, Стелла терла глаза.
- В чем дело? – спросил Томми.
- Свет глаза режет. Будто мне туда песок набился.
- Нельзя смотреть на свет, миссис Гарднер, – встревожено вмешался Барт. –
Кстати, можно я буду звать вас Стеллой? Я поговорю с Мейсоном, чтобы
прожекторы переставили. Вам следовало сказать раньше.
- Я не знала, что их можно переставить. Я привыкла к огням, но эти такие яркие.
Я даже сейчас их вижу, пятнами…
- Я потолкую с режиссером. В следующий раз, если вас будет что-то беспокоить, говорите сразу.
И Барт пошел искать Мейсона.
Затем явился Джим Фортунати.
- Стелла, иди посмотри, не мешает ли свет. Ты тоже, Томми.
Люди таскали осветители, и задолго до того, как они закончили, Мейсон
раздраженно требовал начинать.
- Теперь нормально, мисс Сантелли?
- Вроде бы, – неуверенно пробормотала Стелла.
- Прекрасно, начинаем!
- Нам нужны падения, – сказал Фортунати. – Запасные кадры, резервные. Много, чтобы мы могли выбрать то, что лучше выглядит.
Марио засмеялся.
- Да запросто. Нам с Томми просто надо поработать над тройным, как дома. Оно
все еще выходит у меня только два раза из трех. Если получится хорошее, вы
сможете его использовать, а уж падений наберется выше крыши.
- Звучит неплохо. Ладно, поработайте час, будто на обычной репетиции, и мы
выберем нужное.
- Если Мэтт собирается много падать, – вмешался Томми, – я хочу, чтобы сетку
ослабили. Если она останется такой же тугой, его может выбросить на пол.
- Что решило бы все наши проблемы, – вставил Мейсон.
- А если сетка будет слишком провисать, – возразил Фортунати, – падения
выйдут нереалистичные. К тому же вы можете запутаться и получить травму. Что
до меня, я люблю, когда сетка тугая.
Томми знал, что это старый спор. У каждого воздушника были собственные
предпочтения на этот счет, и обычно можно было найти компромисс.
- Я справлюсь с тугой сеткой, – сказал Марио.
- Нет, Мэтт, не настолько тугой. Либо вы велите рабочим ее ослабить, либо ноги
моей там не будет, и точка.
Томми ожидал, что Марио взъярится, но тот, задумчиво посмотрев на него из-
под приподнятых бровей, сказал:
- Ты слышал его, Джим. Пусть сетку немного ослабят.
Томми забрался наверх присмотреть за рабочими. Через некоторое время он
спустился и сказал:
- Ладно, Мэтт, иди посмотри.
Марио забрался в сетку и немного по ней попрыгал.
- Я по пояс проваливаюсь.
Мейсон покачал головой.
- Нет. Нам нужны кадры, где вы падаете и отскакиваете так же, как утром.
Только через час они достигли подходящего компромисса между вариантом, обеспечивающим впечатляющие пружинные падения, которых хотел Мейсон, и
той степенью натяжения, при которой Томми готов был разрешить Марио делать
тройные с их неизбежными падениями.
В какой-то момент Мейсон разозлился:
- Что вы себе думаете? А Фортунати говорил, что с вами легко работать…
- Послушайте, – сказал Томми, спускаясь с сетки. – Мэтт, не профессиональный
каскадер – в отличие от меня. А я знаю, чего мы можем, а чего нет. Позовите на
площадку представителя профсоюза и спросите его!
Это была одна из первых вещей, которой научил его Анжело. В случае сомнений
насчет слишком опасного трюка следовало настаивать на вызове представителя
профсоюза и с его помощью договариваться о более подходящем решении.
- Ваш профсоюз только и делает, что вставляет нам палки в колеса, – прорычал
Мейсон.
- Марио, – сказал Фортунати, – я видел, как ты работаешь и с более тугой сеткой.
- На выступлении – разумеется, – возразил Томми. – Но там он пробует тройное
один раз, максимум два. А это сетка для тренировок – на десять, двадцать
попыток.
Пожав плечами, Марио предложил собственный выход:
- А давайте я трижды попробую с тугой сеткой. Упаду самое большее два раза. А
для остальных падений ослабим сетку. Согласны?
Томми все еще сомневался, но предложение казалось вполне разумным. В конце
концов, Марио – за те годы, что работал над тройным – научился падать
практически виртуозно. И лучше было согласиться, чем чересчур его