запястьях, был не такой уж и трудный.
Марио прислонился к косяку.
- А чтоб я знал. Была такая теория, что после двух оборотов акробат больше не
может контролировать тело. Что мозг просто не успевает управлять
движениями. Парриш и Фортунати разбили эту теорию в пух и прах. Но ты
должен быть чертовски хорош, чтобы после двух оборотов успеть прийти в себя и
увидеть ловитора.
- Не понимаю, – вздохнула Барбара. – Когда Джонни учил нас работать на
трамплине, он делал шесть-семь сальто. Даже Клэй может сделать два, а я как-
то сделала четыре. В чем разница? Только потому, что сорок футов высоты?
- Слушай, на трамплине ты не… – начал Томми.
- Господи, скорость гораздо больше… – одновременно принялся объяснять
Анжело.
Потом остановился, засмеялся и посмотрел на Марио.
- Я только спросила, – уязвлено сказала Барбара.
Но Марио не улыбался.
- Нет, Барби, высота здесь ни при чем. Дело в том, что на земле или на трамплине
ты касаешься поверхности после каждого оборота и каждый раз заново
ориентируешься. Но на аппарате кач и вес перекладины придают тебе больше
скорости. Делая два полных оборота между тем, как отпускаешь перекладину, и
моментом, когда попадаешь к ловитору, ты двигаешься вдвое быстрее да еще
сопротивляешься гравитации. Два кувырка на такой скорости дезориентируют
кого угодно. Но все-таки, если ты хорошо управляешься с телом, то можешь
сделать два быстрых оборота и сберечь чуть-чуть времени, чтобы успеть понять, где ловитор. А чтобы сохранить время после трех оборотов, кач должен быть
таким быстрым и высоким, что когда ты сходишь с трапеции, то двигаешься со
скоростью пушечного ядра, – он показал жестом. – Когда я был маленьким, Джим Фортунати высчитал, что это примерно шестьдесят две мили в час. Он куда
умнее меня, так что сомневаться я не стану. Трюк не в том, чтобы войти в третий
оборот… как раз наоборот. Все в дело в том, как из него выйти. На такой
скорости ты как бы на миг отключаешься – со мной, во всяком случае, именно так
– и когда ты выходишь из оборота, то оказываешься прямо над ловитором, все в
тумане, и он надвигается на тебя со скоростью поезда. И если ты неаккуратно
схватишься, как дети, например, – Марио хлопнул Томми по плечу, – то можешь
вывернуть ему руку. Или он вывернет твою. На такой скорости хватка должна
быть идеально точной – спроси вон хотя бы Анжело – или чье-нибудь плечо
вылетит из сустава. А если промахнешься, то пролетишь мимо сетки, и то же
случится с твоей шеей.
Барбара вздрогнула.
- В следующий раз напомните, чтобы я не задавала столько вопросов! Теперь мне
будет страшно на тебя смотреть!
- Ну-ну, милая, – Марио приобнял ее за плечи и легонько сжал. – Разве Сантелли
так говорят?
- Марио, – быстро сказал Томми, – я видел, как ты промахивался сотни раз. Но
никогда не падал мимо сетки и никогда себе ничего не повреждал. Как у тебя
получается?
Подвижное лицо Марио расплылось в усмешке.
- Расскажу тебе страшную тайну. Я заключил сделку с дьяволом. Продал ему
душу, и он сказал…
- Эй, парень, умолкни, – перебил явно оскорбленный Анжело. – Мне такие
разговоры не нравятся. И Лу бы не понравились. И Папаше…
- Нет, Марио, серьезно, – настаивал Томми.
Марио перестал ухмыляться.
- Ладно, если серьезно, я давно решил – еще до того, как начал работать над
тройным сальто – что буду учиться, как Барни Парриш, без лонжи. Решил, что чем
больше раз упаду, тем лучше научусь справляться с падениями без особого
вреда для себя. Мы с Анжело много спорили по этому вопросу.
- Я думал, что он свихнулся, – добавил Анжело. – Но это сработало.
Марио кивнул.
- Я свалился, должно быть, пару тысяч раз. Наверное, мог бы и без сетки упасть и
не убиться, – он постучал по косяку. – Стукну по дереву. Хотя пробовать, конечно, не собираюсь.
Анжело, потянувшись, расстегнул манжету на длинном рукаве рубашки Марио и
закатал его. Тронул красную отметину на локте.
- Но пара таких штук на тебе есть всегда. Когда-нибудь заработаешь инфекцию
и будешь знать. Я уже не говорю, что это жутко больно.
Марио, пожав плечами, потянул рукав обратно.
- Ой-ой-ой! Да ты хуже Люсии! Я их вообще не замечаю. Это Клео нам когда-то
говорила про возможность сломать шею?
- Не Клео, – возразил Анжело, – а Барни Парриш. Он говорил, что каждый, кто
хочет стать воздушным гимнастом, должен философски относиться к
вероятности сломать шею.
- Ну нет, – протянул Марио. – Я человек ограниченный, и у меня насчет ломания
шеи предубеждение. Даже, можно сказать, нетерпимость. Так что я решил, что
лучше бы мне войти в чертовски хорошие… извини, Барб… хорошие отношения с
сеткой. Для того она, в конце концов, и повешена. И это дает результаты.
Спросите Томми. Я учил его летать без лонжи. И он не делал и половины тех
падений, которые обычно встречаются у начинающих.
- Но как ты падаешь и не ранишься? – не отставал Томми.
Марио пожал плечами.
- Так же, как ты. Или любой другой. Инстинкт, наверное. Когда я начинаю третий
оборот, то внутри что-то щелкает – да или нет. Если нет, я даже не пытаюсь
тянуться к Анжело. Обнаруживаю, что уже перевернулся и готов падать.
- Неплохой инстинкт, – заметил Анжело. – Из тебя бы вышел хороший каскадер.
Зимой я много работаю в «Уорлд Филмз». Мог бы и тебя пристроить. Знаю, что
тебе такое не нравится, но это все-таки заработок. К тому же гораздо более
мужская работа, чем это бабское кривляние в балетной школе.
Марио явно разозлился: плечи его напряглись – но сумел выдавить улыбку.
- Нет уж. Это не для меня. Говорю же, у меня предубеждение насчет ломания
шеи… в любых местах, кроме центрального манежа. Все, Анжело, нам пора
готовиться к выступлению.
Ночью Томми долго лежал без сна. Перед глазами продолжали вставать
картинки с генеральной репетиции. Марио, одновременно расслабленный и
собранный, ступающий позади него на мостик. Его собственный первый кач и
неожиданное понимание – за секунду до того, как отпустить перекладину – что
за ним наблюдает аудитория, гораздо более критичная и требовательная, нежели та, с которой предстоит столкнуться в туре.
Напряженный Марио, подающий Анжело сигнал к тройному сальто. Внезапно
наступившая тишина – все тише, тише, тише, пока в зале не осталось иных звуков, кроме поскрипывания строп. Трапеция, взмывающая все выше, полет, переворот и
тяжелое падение. Вопль Люсии, оборвавшийся на середине – крик истинного
ужаса. Лицо Марио, выбирающегося из сетки – обозленное и задумчивое
попеременно.
Позже, когда они спускались, Томми шепнул:
- Сочувствую, что не вышло.
Но Марио улыбнулся.
- Ничего. Я уже понял, что сделал неправильно.
Позже семья столпилась вокруг них с объятиями и поздравлениями. Барбара
порывисто обхватила Томми за плечи и поцеловала. При воспоминании об
удивленном взгляде Люсии у него снова загорелись уши. А тогда он оттолкнул
Барбару, пробормотав: «Ну, завязывай с этими нежностями…»
У каждого нашлись добрые слова. Глаза Папаши Тони сияли, пусть все, что он
сказал, было: «Что ж, в этом году ты не посрамишь доброе имя Сантелли».
Анжело, стиснув Томми в медвежьих объятиях, сердечно проговорил: «Славная
работа, парень». Джо предположил, медленно и уверенно, что когда Томми
дорастет до своих локтей и коленок, то из него выйдет очень дельный артист.
Но важнее всего было крепкое быстрое объятие Марио украдкой – когда они
вылезали из трико в раздевалке. Он сказал только: «Хорошо, Везунчик, хорошо».