Трясясь, Томми залез под холодное покрывало. Марио отыскал в шкафу еще
одно одеяло и, забравшись в кровать, притянул Томми к себе.
- От тебя пахнет чистотой.
- Я чувствую себя чистым, – и через минуту: – Забавно. Я только что был так
взвинчен. А теперь просто хочется спать.
- Тогда спи. Я только подумал, что хорошо будет с тобой полежать… вот так… и
в кои-то веки не бояться.
- Это точно.
Они лежали щека к щеке, переплетшись ногами. Потом Томми спросил:
- У тебя были… женщины? Это… это по-другому?
- Чертовски по-другому.
- А кто был…
- Частная собственность, – мягко перебил Марио. – По траве не ходить.
- Что?
- У каждого взрослого есть секреты, малыш. Не возражаешь, если не стану об
этом говорить?
- Ладно, – Томми снова замолчал.
Марио дотронулся до него знакомо – приглашение, вопрос – однако Томми не
шевелился.
- Злишься на меня?
Томми прислушался к себе.
- Да нет. Больше на себя. Как будто я пытался себе что-то доказать. Или тебе.
Но больше я так делать не буду.
Снова тишина. Затем Марио пробормотал:
- Надо было бросить тех сучек и сразу ехать сюда.
- Ага, – хихикнул Томми. – Весь кайф обломали. Как говорило яйцо сковородке…
- Ладно, черт возьми, поиграю в натурала. И что же яйцо сказало сковородке?
- Если ты разогреешься прежде, чем я затвердею, то помни: меня только что
взяли.
- Закрой рот, – смущенно велел Марио. – Что за разговоры!
- Ну, я же сказал, что это свежее яйцо.
- Пусть будет свежее.[1] Как тебе не стыдно?
Оба несколько смешались – так в новинку им было остаться наедине и свободно
общаться. Они уснули на одной подушке, а ближе у утру Марио разбудило
прикосновение губ к щеке.
- Не спишь, Везунчик?
- Жаль тратить время на сон, – прошептал Томми. – Утро совсем скоро.
Его голос, начавший уже ломаться, прозвучал высоко в темноте, и Марио, глубоко
тронутый, пробормотал:
- Когда-нибудь я прочитаю тебе это стихотворение. О Боже, Боже, день придет
столь скоро…
- Забавно. Не знал, что ты разбираешься в поэзии.
- А я не разбираюсь. Нахватался немного в свое время. Переболел в легкой
форме. Словно ветрянкой. Ты же знаешь, типичный гейский интерес. Как балет.
Марио погладил мягкую кожу склоненного над ним лица. На щеку капнуло.
- Ты плачешь? – в ужасе спросил он. – Везунчик, иди сюда, иди.
Марио сел, прижал Томми к груди и коснулся губами его затылка.
- Ну же, перестань, не хочу, чтобы ты плакал. Ты бываешь таким непрошибаемым, что я забываю, какой ты еще в сущности ребенок. Что случилось, Везунчик?
- Н-ничего. Не знаю. Мы просто… просто все время на взводе… и приходится так
осторожничать… Я на куски рассыпаюсь…
Марио продолжал укачивать его. Горло саднило.
- Слушай, парень, – сказал он, наконец, взяв Томми за подбородок. – Тебе станет
легче, если мы забросим все это… весь этот секс и снова будем просто братьями, как когда-то?
Он почувствовал, как Томми начал высвобождаться, и сжал его крепче.
- Томми, я по-прежнему тебя люблю. Я понимаю, что ты чувствуешь, но ради бога, парень, ты так вымотался, что я трясусь от страха. Ты меня пугаешь – вот такой.
Плачущий.
- Прости. Я постараюсь. Знаю, что ты ненавидишь…
- Не ненавижу. Боюсь, вот и все.
- Думаешь, я разозлюсь, не выдержу и наговорю на тебя или что? За кого ты
меня принимаешь?
Марио оборвал его крепким объятием.
- Нет, нет, я не об этом! Я знаю, что могу тебе доверять. Черт, я тебе жизнь
каждый день доверяю, разве не так? Дело не во мне, а в том, что это делает с
тобой. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. И когда я вижу тебя таким… меня
убивает мысль, что это я во всем виноват.
- Если хочешь все забыть… – начал было Томми, но голос подвел его, и он снова
начал всхлипывать – устало и безнадежно.
- Я бы постарался держать руки при себе, если бы это помогло. Только слишком
поздно, да и чувства мои это не изменит. Я вижу только один способ: бросить
цирк. И держу пари, это было бы единственным достойным решением.
- Я бы умер, если бы ты так сделал, – ответил Томми дрожащим голосом. – И мне
нисколько не полегчает, если ты меня оставишь и будешь бегать по девкам у
меня перед носом.
- Я уже попросил прощения, – устало выдохнул Марио. – Я могу чем-нибудь
искупить вину? Везунчик, ты так замерзнешь. Иди под одеяло, я тебя согрею.
Он обнял Томми, и тот лежал рядом – тихо и неподвижно. Но тишина была
плохая, безнадежная, отчаянная – слишком похожая на полное оцепенение.
Наконец Томми заговорил:
- Думаешь, можно просто жить дальше вот так?
- А ты хочешь этого, Том?
- Ты учил меня, что есть большая разница между тем, чего мы хотим, и тем, чем
можем располагать. Прекрати выпытывать, чего я хочу. Я спрашиваю, что мы
можем.
- Что ж, сказано честно.
Он сам нарастил на мальчике эту броню – отчего же теперь так больно? Марио
пришлось помолчать, прежде чем он сумел совладать с голосом и продолжить:
- Я могу дать только одну надежду. Следующей зимой, если твои чувства не
изменятся, станет проще. Ты будешь старше. За тобой не будут так следить.
- Следующая зима кажется мне не ближе, чем следующее тысячелетие, – сказал
Томми, разглядывая светлые очертания подушки. – Как и прошлая зима. Никогда
бы не подумал, что все так получится.
- Я тоже. Пусть и хотел тебя… с первого дня, как мы начали вместе работать.
- Правда? – Томми в изумлении уставился на него.
- Разумеется. Я думал, ты знаешь. Но я понимал, что, даже если никогда не
получу тебя, мы все равно будем чем-то особенным друг для друга. Будем
принадлежать друг другу.
Томи спросил с детским буквализмом:
- Ты имеешь в виду тогда, в доме? Когда ты пришел ко мне и… потом
притворился, будто ничего не было?
- Нет, – Марио был до того захвачен разговором, что даже не смутился. – Я имею
в виду то, как мы вместе, как мы летаем, и эта двойная трапеция… Между нами
все равно что-то было. Это почти как заниматься любовью.
- На публике, – нарочито легкомысленно добавил Томми.
- Не совсем.
Марио был очень серьезен, и улыбка Томми погасла.
- Но в танце есть много чувственного, ты знаешь. Как стая птиц, – Марио
приподнялся на локте. – Как-то один из моих учителей в балетной школе
рассказывал о парении, адажио… И заговорил о полетах во сне. А потом
повернулся ко мне и сказал: «Мэтт Гарднер знает, что я имею в виду, потому что
воздушные трапеции притягивают точно так же. Это воплощение снов о полетах.
Которые по сути своей – эротические сны».
- Анжело говорил что-то в этом роде. Когда мы смотрели альбом Люсии.
- Забавно, что это был именно Анжело. В воздушных номерах полно эротики –
символической, во всяком случае – а в воздушных полетах особенно. Мне
кажется, это во многом сублимированная гомосексуальность, возведенная до
искусства. Но попробуй сказать такое Анжело, и он тебя высмеет. А если
сумеешь его убедить – испортишь хорошего артиста, потому что он очень
трепетно к такому относится. Но в нем все же что-то есть… и довольно много, хотя, если я ему ляпну об этом, он либо лопнет от смеха, либо вгонит мне зубы в
глотку. Просто все это уходит в полеты, а что касается его сознательной части…
ну, ты знаешь Анжело. И я никогда не встречал воздушную гимнастку, которая
была бы на сто процентов женщиной.
- Да ладно тебе. У твоей собственной матери четверо детей!
- Ага. О том и речь. Лу вышла замуж раньше, чем повзрослела настолько, чтобы
принимать собственные решения. К тому же она католичка. И родила она, возможно, потому, что ей в голову не пришло, что бывает как-то иначе.