Отец повернулся к дверям.
— Мать побежала тебя искать. Я сказал ей держаться поблизости, но она все равно ушла, не могла дождаться. Должно быть, сейчас вернется.
Спустя минуту Томми оказался в объятиях матери.
— О, Томми, Томми… как ты похудел и как вырос! Выглядишь совсем взрослым… ты больше не мой маленький мальчик… Нет, больше нет.
Последняя нить оборвалась. Она истончалась и прежде, став почти невесомой, но в последние недели под градом потрясений и резких перемен Томми цеплялся за одну мысль: вернутся мама и папа, и я стану прежним, все станет прежним.
Теперь он знал, что поддался иллюзии. Больше ничего не будет прежним. Кое-что все-таки осталось: восхищение, преклонение, любовь. И боль — отчаянное сочувствие мужчине с ужасным белым шрамом через глаз, ноющая жалость к женщине, всхлипывающей, улыбающейся, крепко прижимающей его к себе. Но Томми чувствовал пропасть, пролегшую между поколениями. Его место было не здесь. Они перестали быть просто Мамой и Папой, людьми, целиком и полностью сосредоточенными на нем. Они стали Томом и Бесс Зейнами, парой, чья жизнь была самодостаточной до его появления на свет, и, верно, такой же и осталась бы, если бы он пропал.
Взяв себя в руки, Бесс нежно погладила сына по плечу.
— Собери свои вещи, — посоветовала она. — Ты ладил с Сантелли? Они хорошо к тебе относились?
— Разумеется, — пробормотал Томми и ушел.
Марио стаскивал простыни с постелей, намереваясь бросить их в стирку. Увидев Томми, он сказал:
— Скатаюсь в город перед дневным представлением, куплю себе ковбойские сапоги. Составишь компанию?
— Не могу, — Томми открыл комод, где его майки и трусы были перемешаны с бельем Марио, и принялся выуживать свои вещи. — Родители вернулись. Хотят, чтобы я побыл с ними.
— Конечно, — откликнулся Марио. — Соскучились ведь.
Томми, окаменев, поднял голову. Марио посмотрел на его белое лицо.
— В чем дело, Том?
Во рту стало сухо.
— Забыл, что ты можешь обрадоваться возможности от меня избавиться.
Парень отложил узел и встал.
— Эй, эй, малыш…
Он взъерошил Томми кудрявые волосы, как часто проделывал раньше, и гораздо реже — в последнее время.
— Слушай, Везунчик, ты знал, что рано или поздно это случится. Давай, парень, я помогу тебе собраться.
— Не заморачивайся. От меня и без того проблем хватало.
Марио схватил его за руки: отчаяние в глазах Томми делало его грубым.
— А теперь слушай внимательно, Том. Нам и так повезло больше, чем должно было. Мы отвадили Анжело, но пускать пыль в глаза твоим родителям мы не сможем. Надо быть осторожнее.
Томми вывернулся.
— Ну да. Все всегда должно быть по-твоему. Когда ты считаешь, что все в порядке, когда хочешь…
— Том, черт побери, не кричи, — в голосе Марио тоже звучало отчаяние, но вот причину Томми совершенно не угадал. — Нам только не хватало, чтобы вошли Папаша или твоя мать и все услышали.
— А мне наплевать.
Горло перехватило, но Томми быстро оправился.
— Ладно, ладно, не волнуйся, у тебя не будет из-за меня неприятностей. Пойду я, пока никто не начал тебя искать.
С полной охапкой одежды Томми вышел за дверь. Марио позади начал:
— Эй, парень, послушай…
Но Томми не обернулся. Когда он вернулся за второй порцией, Марио куда-то исчез и не появлялся до представления.
Томми увидел его, когда застегивал ливрею, собираясь присоединиться к мужчинам, поддерживающим канаты для воздушного балета. Марио шагал через задний двор — рослый, важный, в сапогах на высоком каблуке и пестрой ковбойской рубашке с яркой окантовкой и перламутровыми запонками.
Позже Марио вошел в грузовик, где Томми раскладывал костюмы для второго отделения.
— Справляешься?
— Да, конечно, — ответил Томми, не оборачиваясь.
— Слушай, — Марио приглушил голос, — я знаю, что ты на меня злишься. Но мы кое-что друг другу обещали, помнишь? Давай оставлять все чувства внизу. Не давать им сказываться на полетах.
Томми с усилием сглотнул и заставил себя улыбнуться.
— Разумеется. Не беспокойся. Я помню.
— Хороший мальчик.
Марио бы сказал что-то еще, но тут в грузовике появился, скидывая на ходу грязную обувь, Анжело.
— Купил сапоги, Мэтт? Ого, — он с восхищением приподнял один. — Собираешься в следующем году на Шоу Дикого Запада ездить? Сколько отдал?
— Тридцать девять пятьдесят.
Анжело присвистнул.
— Только Папаше не говори. Он все еще пребывает в счастливом заблуждении, что можно купить приличную пару за пять баксов.