— Не ненавижу. Боюсь, вот и все.
— Думаешь, я разозлюсь, не выдержу и наговорю на тебя или что? За кого ты меня принимаешь?
Марио оборвал его крепким объятием.
— Нет, нет, я не об этом! Я знаю, что могу тебе доверять. Черт, я тебе жизнь каждый день доверяю, разве не так? Дело не во мне, а в том, что это делает с тобой. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. И когда я вижу тебя таким… меня убивает мысль, что это я во всем виноват.
— Если хочешь все забыть… — начал было Томми, но голос подвел его, и он снова начал всхлипывать — устало и безнадежно.
— Я бы постарался держать руки при себе, если бы это помогло. Только слишком поздно, да и чувства мои это не изменит. Я вижу только один способ: бросить цирк. И держу пари, это было бы единственным достойным решением.
— Я бы умер, если бы ты так сделал, — ответил Томми дрожащим голосом. — И мне нисколько не полегчает, если ты меня оставишь и будешь бегать по девкам у меня перед носом.
— Я уже попросил прощения, — устало выдохнул Марио. — Я могу чем-нибудь искупить вину? Везунчик, ты так замерзнешь. Иди под одеяло, я тебя согрею.
Он обнял Томми, и тот лежал рядом — тихо и неподвижно. Но тишина была плохая, безнадежная, отчаянная — слишком похожая на полное оцепенение.
Наконец Томми заговорил:
— Думаешь, можно просто жить дальше вот так?
— А ты хочешь этого, Том?
— Ты учил меня, что есть большая разница между тем, чего мы хотим, и тем, чем можем располагать. Прекрати выпытывать, чего я хочу. Я спрашиваю, что мы можем.
— Что ж, сказано честно.
Он сам нарастил на мальчике эту броню — отчего же теперь так больно? Марио пришлось помолчать, прежде чем он сумел совладать с голосом и продолжить:
— Я могу дать только одну надежду. Следующей зимой, если твои чувства не изменятся, станет проще. Ты будешь старше. За тобой не будут так следить.
— Следующая зима кажется мне не ближе, чем следующее тысячелетие, — сказал Томми, разглядывая светлые очертания подушки. — Как и прошлая зима. Никогда бы не подумал, что все так получится.
— Я тоже. Пусть и хотел тебя… с первого дня, как мы начали вместе работать.
— Правда? — Томми в изумлении уставился на него.
— Разумеется. Я думал, ты знаешь. Но я понимал, что, даже если никогда не получу тебя, мы все равно будем чем-то особенным друг для друга. Будем принадлежать друг другу.
Томи спросил с детским буквализмом:
— Ты имеешь в виду тогда, в доме? Когда ты пришел ко мне и… потом притворился, будто ничего не было?
— Нет, — Марио был до того захвачен разговором, что даже не смутился. — Я имею в виду то, как мы вместе, как мы летаем, и эта двойная трапеция… Между нами все равно что-то было. Это почти как заниматься любовью.
— На публике, — нарочито легкомысленно добавил Томми.
— Не совсем.
Марио был очень серьезен, и улыбка Томми погасла.
— Но в танце есть много чувственного, ты знаешь. Как стая птиц, — Марио приподнялся на локте. — Как-то один из моих учителей в балетной школе рассказывал о парении, адажио… И заговорил о полетах во сне. А потом повернулся ко мне и сказал: «Мэтт Гарднер знает, что я имею в виду, потому что воздушные трапеции притягивают точно так же. Это воплощение снов о полетах. Которые по сути своей — эротические сны».
— Анжело говорил что-то в этом роде. Когда мы смотрели альбом Люсии.
— Забавно, что это был именно Анжело. В воздушных номерах полно эротики — символической, во всяком случае — а в воздушных полетах особенно. Мне кажется, это во многом сублимированная гомосексуальность, возведенная до искусства. Но попробуй сказать такое Анжело, и он тебя высмеет. А если сумеешь его убедить — испортишь хорошего артиста, потому что он очень трепетно к такому относится. Но в нем все же что-то есть… и довольно много, хотя, если я ему ляпну об этом, он либо лопнет от смеха, либо вгонит мне зубы в глотку. Просто все это уходит в полеты, а что касается его сознательной части… ну, ты знаешь Анжело. И я никогда не встречал воздушную гимнастку, которая была бы на сто процентов женщиной.
— Да ладно тебе. У твоей собственной матери четверо детей!
— Ага. О том и речь. Лу вышла замуж раньше, чем повзрослела настолько, чтобы принимать собственные решения. К тому же она католичка. И родила она, возможно, потому, что ей в голову не пришло, что бывает как-то иначе.
Остановись и подумай. Ты знаешь Люсию. Считаешь, хоть одно уважающее себя общество защиты животных доверило бы ей котенка? Я бы не доверил.
Разумеется, дома она неплохо притворяется, будто озабочена стиркой да готовкой, но ты просто не видел ее в те времена, когда я был ребенком. И как мы только выжили? Ну, в случае с Анжело, как я уже говорил, это все инстинкт… он никогда о нем не думает… Может, так оно и должно быть. Возможно, мне не следует зацикливаться на всех этих рассуждениях. Я не имею в виду, что все дело в сексе. Не более чем при танцах. Просто оно идет из одного и того же источника. То, что внутри, твои чувства. Вот почему мы так хороши вместе, и вот почему, когда мы много работаем, нас не хватает на… даже на это, — он ласково погладил Томми.