— Везунчик… Везунчик… fanciullo… caro, caro… не плачь…
— Я хочу еще ближе… я умру, если не смогу стать еще ближе…
— Вот, вот… вот так, детка… вот… чувствуешь, как бьется сердце… слушай… теперь близко, fanciullo? Ну вот, вот, не плачь… хорошо?
Всхлипы мало-помалу утихали. Смущенные и измученные, они лежали в объятиях друг друга, словно отчаяние переплавилось в священный обет, который должен был связать их воедино.
— Не хочу, чтобы ты меня отпускал, — прошептал Томми. — Не отпускай меня…
Марио ответил не сразу.
— Никогда, Везунчик. Никогда. Что бы ни случилось, что бы мы ни натворили, теперь мы часть друг друга.
ГЛАВА 20
Минул сентябрь, сезон неуклонно близился к концу, и Томми не знал, куда деваться от отчаяния. После жестоких в своей искренности признаний в мотеле
Марио снова отдалился. А Томми, беспомощно сознавая, что вся его эмоциональная жизнь завязана на прихотях трудного, нервного, темпераментного человека, не умел избавиться от тревоги. В свое время в него вбили стоицизм, теперь же он находил болезненное удовлетворение в том, чтобы пытаться ужиться с железным контролем Марио.
У них случилась еще одна яростная стычка, причем по совершенно нелепому поводу: Томми надел свитер Марио без разрешения. Обычно парень не обращал внимания на такие вольности, а порой даже их поощрял. Но в тот раз почему-то вспыхнул, как спичка. В день последнего шоу они едва разговаривали. Время между представлениями Томми провел в грузовике — угрюмо раскладывал костюмы по надписанным коробкам. Связывая обувь попарно разноцветными шнурками, скатывая изношенные трико так, чтобы видны были дыры, он вдруг обнаружил, что смутно лелеет надежду: вот сейчас Марио придет к нему, соблазнившись редким уединением… И только когда сумерки раннего октября возвестили о приближении вечернего представления, Томми сдался и вернулся в семейный трейлер, опоздав к ужину.
После представления он стоял над полкой, выступающей в роли туалетного столика, и собирал свои вещи: щетки, расчески, моток клейкой ленты, полупустой тюбик крема для загара… Все это он сложил в обувную коробку. Сзади подошел Папаша Тони.
— Я говорил с твоим отцом, Томми. Твоя зарплата за сезон перечислена в банк. А вот это маленькая добавка от всех нас, небольшой подарок за то, что ты такой славный паренек. Купи себе что-нибудь хорошее.
Он затолкал банкноту Томми в карман рубашки.
— Увидимся первого января.
Томми смущенно пробормотал слова благодарности. Анжело сгреб его за плечи обеими руками.
— Хорошенько отдохни за осень, негодник… Я тебя весной до полусмерти загоняю. И если будут уговаривать идти на футбол, не слушай. Лучше легкая атлетика.
Он помолчал.
— Том, я знаю, что Марио задал тебе жару этим летом. С ним бывает нелегко.
Просто хочу, чтобы ты знал: мы все ценим, как ты с ним ладишь. Знаешь… — он запнулся, словно сомневаясь, продолжать ли. — Я побаивался, что он дурно на тебя повлияет. Он был порядочным дикарем. Ты знал, что у него есть судимость?
— Он рассказывал, что был в тюрьме, — честно ответил Томми.
— Ага. Не было бы счастья, да несчастье помогло — в армию его не забрали, но все же… Кажется, приглядывая за тобой, он немного остепенился. За это тебе тоже спасибо.
Анжело обнял его и грубовато поцеловал в щеку.
— Веди себя хорошо, парень. Увидимся зимой. Здесь все готово? Давай запирать. Вечером уезжаем.
Он взял сумку с вещами под мышку и, насвистывая, удалился.
Томми безрезультатно рыскал по стоянке в поисках Марио. Наконец, когда стоянка погрузилась во тьму, а мама наверняка начала волноваться, он побрел обратно. В рядах трейлеров зияли пробелы: некоторые уехали сразу после представления. Томми готов уже был тихонько прошмыгнуть в трейлер Зейнов, когда услышал приглушенный свист и обернулся: под фонарем, сразу за границей стоянки, стоял Марио. Жестом парень поманил Томми к себе, и тот подошел. Марио взял его за локоть и вывел из круга света. Вдоль стоянки тянулось шоссе — темное и пустое. Ряд фонарей, словно искры или драгоценные камни, убегал в бесконечность прерий. Наконец Томми нарушил тишину:
— Марио, если моя мать проснется и посмотрит на время, то оторвет мне голову.
Марио пожал плечами.
— Что ж, это последний раз. Ближайшие пару месяцев можешь не волноваться, что я буду втягивать тебя в неприятности. Просто подумал, что здесь можно попрощаться без лишней публики.
Сухие листья тополя шелестели над их головами, и от этого особенно заметно было, что они говорят почти шепотом.