Я смотрю на вас сейчас и вижу, что Мэтт будет лучшим, а Томми и Стелла пойдут за ним. Я вижу тебя, Анжело, вижу, что ты серьезный и сознательный, ты готов приглядеть за семьей, когда меня не будет с вами. И ты тоже, Джонни. Мы ссоримся, не ладим, но ты сражаешься за свои желания, и это тоже хорошо.
Особенно если ты научишься сдерживаться и сражаться за семью, а не только за себя. Элисса… я не знаю. У нее есть своя жизнь, и я не хочу вмешиваться.
На секунду Папаша опечалился, потом вздохнул и улыбнулся.
— Что ж, я сделал все, что в силах одного человека. Я возродил Летающих Сантелли. Если Господь отпустит мне еще несколько лет, я увижу вас всех на центральном манеже. Но сам уже буду лишь стариком, сидящим у огня. За одну жизнь я достиг всего, чего может достичь человек, прежде чем дьявол начнет завидовать.
Он стоял в свете огня, и темные глаза его светились редкой прекрасной улыбкой.
— Много ли людей могут похвастаться подобным?
ГЛАВА 24
Трехманежный цирк Вудс-Вэйленда показался Томми новым ошеломляющим миром. Привыкнув к уютной компактности Ламбета, он чувствовал себя потерянным, как любой артист в свой первый сезон.
В спальном вагоне для холостых мужчин Томми и Марио делили крохотное купе в длинном ряду из двух дюжин таких же. Анжело и Папаша Тони жили по соседству. Стелле и Джонни предоставили место в прицепном вагоне, предназначенном для женатых пар. В отличие от трех-четырех звезд шоу Сантелли не достались отдельные вагоны или просторные купе. С другой стороны, они все же были значимыми артистами, чьи имена упоминались на афишах, так что им не пришлось ютиться в тесных каморках с двухъярусными полками на троих, как разномастным клоунам, наездникам, жонглерам и прочим второстепенным исполнителям.
Как-то раз Анжело сказал, что рад, что в этом сезоне с ними нет Лисс и Барбары. Им пришлось бы путешествовать в так называемом женском вагоне, куда собирали всех незамужних девушек. Он слышал, что в этом году в вагон вместили девяносто артисток.
Странно было есть в огромной столовой, где бок о бок сидели сто двадцать артистов и три сотни рабочих. Еда была хорошая, и сервис отменный, но все же это не шло в сравнение с домашней готовкой. Странно было засыпать после представления под шумный стук колес и покачивание поезда, вместо того чтобы тихо отходить ко сну в семейном трейлере.
Тем не менее Томми привык. Ему нравилось серым утром просыпаться в чужом городе; он привык переодеваться в обществе двух десятков других мужчин, а не в одиночестве в своем трейлере; он научился спать под протестующие голоса животных, которых загружали или выгружали в предрассветных сумерках или темной ночью. Каждый мужчина в шоу, пусть даже и артист, должен был помогать рабочим, когда устанавливали купол и аппараты. Томми приспособился к бешеному ритму представлений: барабанному гулу пикетажистов, скороговорке униформистов, расправляющих складки большого купола, негромкому бассо профундо цветных рабочих с меланхоличным джазовым ритмом их бесконечного «Берите, встряхните, привяжите, не-е-е задерживайтесь!»
Как и предсказывал Джонни, у всех хватало дополнительных обязанностей.
Разумеется, они участвовали в параде-алле. Как акробаты, способные без труда балансировать, Томми и Джонни оказались на самом верху платформы, изображающей клипер. Одежда их ограничивалась тюрбанами и набедренными повязками. Анжело, наряженный в восточный халат и тюрбан, ездил верхом с группой янычаров. Папаша Тони, одетый в костюм раджи, правил фаэтоном в компании четырех прелестных девушек из воздушного балета. Стелла выполняла традиционное задание по-настоящему опытных гимнасток — стояла на шее слона.
А Марио к его явному отвращению — он протестовал, но тщетно — досталась самая незавидная роль в любом цирке: езда на верблюде.
Помимо этого, после разговора с Коу Вэйлендом, распорядителем воздушных номеров, Томми выступал в эквилибре в одном из колец, пока знаменитая испанская труппа занимала центральный манеж. Этот номер, включающий Коу Вэйленда, Джонни, Томми, Марио и Стеллу, на афише значился как «Гарднеры».
Со всеми этими переменами и новыми поручениями каждый день превращался для Томми в гонку с пылью, спутанными трико, завязавшимися в узлы шнурками и временем. Он постоянно куда-то торопился.