И все же первые месяцы нового сезона стали для него периодом спокойствия, которое наступает в жизни всякого — тихой гаванью, островком безмятежности и тишины. После бурь своего пятнадцатого лета он наивно изумлялся наставшему покою и в шестнадцать лет чувствовал, что повзрослел.
Несмотря на вечную сутолоку и нехватку личного пространства, между ним и Марио больше не было столь сильного напряжения и недовольства. Они всюду появлялись вместе, и никому даже в голову не приходило, что они не братья.
Заблуждение это подкреплялось постоянно: тем, как Анжело распоряжается обоими на репетициях; немедленным ребяческим повиновением Томми каждому слову Папаши Тони; самой открытостью их взаимной любви, из-за которой она выглядела более невинной, чем была на самом деле. В контракте Томми был прописан как Томас ЛеРой Зейн, младший, выступающий под именем Томми Сантелли, а Марио и Джонни — Мэттью Гарднер и Джон Б. Гарднер, выступающие под именами Марио Сантелли и Джонни Сантелли. Даже цирковые, знакомые с Папашей Тони не одно десятилетие, верили, что Томми просто один из внуков Сантелли. Табличка на двери их купе гласила: «МАРИО И ТОММИ САНТЕЛЛИ, ЛЕТАЮЩИЕ САНТЕЛЛИ», точно так же, как на соседней двери было написано «ТОНИО И АНЖЕЛО САНТЕЛЛИ», и Марио на людях говорил о Томми исключительно «мой братишка». Долгими ночами, вместо того чтобы спать, они разговаривали в своем крохотном купе, и время от времени вместе засыпали на нижней полке. Голова Марио покоилась у Томми на плече, а колеса поезда стучали, оставляя позади округи и целые штаты. Лишь изредка старая тень пробегала по лицу Марио в темноте, заставляя Томми ощутить былое отчуждение, но ощущение это было мимолетно.
— О чем тебе говорят гудки паровоза, ragazzo?
Томми поразмыслил.
— Они говорят: «Я одино-о-ок, одинок!»
— Ну, так скажи им, пусть не врут. Я ведь здесь.
Марио обнимал его, и тень исчезала.
Только однажды во время длинного ночного переезда, когда дождь заливал черное стекло, а Марио вертелся, не находя себе места, потому что днем попробовал тройное и упал (он ненавидел, когда такое случалось на представлении, хотя на репетициях относился к неудачам легко), он заговорил о прошлом.
— Слыша гудки паровоза, я снова чувствую себя маленьким. Знаешь, я вырос в железнодорожном цирке.
— Знаю. Люсия рассказывала.
— Мы с Лисс считали, что поезд говорит: «Andiamo, me vo, ma non so dove».
Томми достаточно знал итальянский, чтобы перевести: «Вперед же, я еду, но не знаю куда».
— Меня это пугало. Ложиться спать и не знать, где мы проснемся. Лисс пыталась объяснить, что это неважно, потому что мы все в поезде и все вместе, но я все равно боялся. Просыпался ночью и думал, что все в мире спят, кроме меня и поезда, не знающих, куда мы едем. Тогда я слезал вниз и будил Лисс, чтобы не быть одному во всем мире наедине с поездом…
— Жаль, Лисс не поехала с нами, — сказал Томми нерешительно, потому что Марио не говорил об этом с начала сезона.
Марио бросил взгляд на мокрое оконное стекло.
— Ну, Стелла неплохо справляется, — заметил он тоном, который закрыл эту тему, перевязал ее веревкой, запечатал и бросил в бездонную реку.
В этот сезон Томми вытянулся на свои последние полдюйма — он никогда не будет высоким — и прибавил четыре фунта еще до первого июля. Папаша Тони позволял ему делать полуторное сальто в манеже и пробовать двойное назад на тренировках. И все на этом.
— Когда тебе исполнится восемнадцать, — сказал он, — будешь делать, что хочешь.
А пока и этого довольно.
Томми приучили не спорить, но Папаша заметил его вспыхнувший взгляд и махнул рукой.
— Давай, говори.
— Папаша Тони, я хочу поработать над сложными трюками. Просто потренироваться. Марио делал два с половиной сальто в семнадцать лет, а мне в следующем сезоне будет столько же.
— Да, — медленно сказал старик. — Но если бы я тогда знал то, что знаю сейчас, я бы ему не позволил. Я разрешал ему слишком много, а он был слишком юн. Ему не осталось, куда расти. Это проклятое сальто… Ему пришлось разбить себе сердце и раз за разом пытаться сломать себе шею.
— Вы не хотели, чтобы он делал тройное? — с изумлением переспросил Томми.
Тройное сальто могло снова поднять Сантелли на вершину успеха, а именно об этом, судя по всему, Папаша и мечтал.
Старик покачал головой.
— Не хотел. Не знал, зачем ему это. Просто понимал, что ему надо, и не смог его остановить. Тройное не зря прозвали «сальто-мортале»… как это по-английски… «прыжок смерти», «смертельный прыжок». Но для него, я думаю, это нечто большее… — Папаша на секунду задумался. — Возможно, для него это значило «судьбоносный прыжок». А для тебя это что-нибудь значит, Томми?