Марио посмотрел на аппарат.
— Четверное сальто. Нет, никак. А вот три с половиной… когда-нибудь…
— Так, проехали, — сердито потребовал Томми. — Даже и не начинай об этом думать!
Марио снова засмеялся и потряс головой.
— Нет. Как и сказал тот сморчок, есть парни, которые изобретают трюки, а есть те, кто их совершенствует. И я не из первых. Оставлю три с половиной кому-нибудь еще. Нет, старикашка точно чокнутый. Миля за четыре минуты — уже доказано, что это физически невозможно, человеческое сердце такого не выдержит. И как можно построить космический корабль и долететь до Луны?
Там же воздуха не будет. В смысле, даже если взять ракету из комикса, то от чего она будет отталкиваться? Старик определенно свихнулся.
Но он опять взглянул на трапецию, будто пытаясь представить вольтижера, выполняющего четыре невозможных оборота, и Томми вздрогнул.
А если этот старичок из тех, кто покалечился, делая тройное? Говорят, таких было много. Он с таким знанием говорил о полетах… И все эти разговоры о невозможном. Марио действительно этого хочет?
Как-то днем во время долгого переезда по Северо-западу Томми подсел к Папаше Тони. Марио и Анжело играли со Стеллой в карты в привилегированном вагоне, Джонни что-то черкал в блокноте на соседнем сиденье. Папаша Тони и Томми играли в шашки на маленькой карманной доске — Папаша подарил ее Томми на День рождения. Вдруг старик оторвался от созерцания шашки, которую только что произвел в дамки.
— Томми, — сказал он, — ты усердно трудишься и выглядишь счастливым. Ты счастлив?
Томми был, как всегда, растерян и смущен оказанным вниманием.
— Конечно. А почему я не должен быть счастлив?
— Мальчишки! — покачал головой Папаша. — Думаешь, быть счастливым — это так просто? Ну да, я знаю, что ты не страдаешь. У тебя не болят зубы, ты не плачешь по ночам… Но счастлив ли ты? Чувствуешь ли, что жизнь с каждым днем становится лучше и ты всем доволен?
Томми внимательно разглядывал доску.
— Я никогда об этом не задумывался.
— Как и все молодые, — нахмурился Папаша, передвигая шашку. — Надо научить тебя играть в шахматы, они учат думать на несколько шагов вперед.
— Я не могу запомнить, как они ходят. Это слишком сложно. Я не настолько умный.
Надо ведь хорошо соображать, чтобы играть в шахматы, так?
— Ты не считаешь себя умным и не знаешь, счастливый ли ты?
С минуту поизучав узор на доске, Томми сказал, не поднимая головы:
— Я счастлив, Папаша Тони. Я… я занимаюсь тем, что мне нравится.
Тонио Сантелли наклонился «съесть» одну из шашек Томми и убрал ее с доски.
— Видишь? Даже в шашках надо думать наперед. А Мэтт? Вы нормально ладите? Я не знаю, возможно, он слишком суров с тобой. Возможно… ты еще ребенок… может, я должен…
Он замолчал и снова склонился над доской.
Изучив западню, которую Папаша расставил между двумя дамками, и сделав вынужденный ход, стоивший ему еще одной шашки, Томми понял, что эти слова подразумевают нечто большее. Каким-то образом Папаша знал. Мысли разбежались.
Как? Мы были так осторожны!
И все-таки старик знал. Не говорил напрямую, но сейчас, над доской, все будущее Томми зависело от того, как он ответит.
Что мне сказать? Он наверняка считает, будто это ужасно. Марио предупреждал меня…
— Вы здорово расставляете ловушки, — с досадой проговорил он, глядя, как Папаша делает ход и забирает очередную шашку.
А потом медленно, осторожно добавил:
— Мне нравится Марио, Папаша Тони. Мы хорошо ладим.
И к нему, наконец, пришли слова — одновременно не слишком небрежные и не чересчур восторженные.
— Вся эта… эта грубость… она, в основном, напускная. На самом деле он беспокоится за меня, — и вдруг Томми встрепенулся и рывком передвинул шашку на последний ряд. — Дамка!
— О!
Рука старика зависла над доской, тщательно избегая поставленной Томми западни. Он поднял пытливый уклончивый взгляд.
Томми, глядевший на доску в попытках понять, пожертвует ли в результате случайного хода еще одной шашкой, вдруг пошел ва-банк.
— Марио не такой уж грубый, Папаша Тони. Знаете, я… я правда его люблю, — добавил он практически на пробу.
Он колебался между заманчивой брешью возле дамки и простым ходом наугад, способным привести его в очередную западню.
— Если наши перебранки вас беспокоят, мы можем вести себя потише. Я же сказал, это просто видимость.