Он знал, что тоже должен молиться, но мог только горячо повторять раз за разом: «Боже, прошу, будь к нему милостив». Это ощущалось как-то неправильно, словно он играет на публику, драматизирует нечто реальное и страшное.
Бесконечные повторения удивляли его, и еще он пребывал в смущении, как и большинство протестантов, перед открытостью католических молитв. Анжело говорил их на итальянском, но Марио рядом с Томми молился на английском, и Томми, слушая звучащие вновь и вновь слова «Аве Марии», забеспокоился. Они все были где-то далеко и, очевидно, находили в молитвах странное успокоение, которое он не мог с ними разделить. Марио, прикрыв лицо руками и закрыв глаза, бормотал:
— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…
Томми молча сидел рядом с ними, чувствуя, как сжимается горло, а молитва повторялась раз за разом, завершаясь тихим «ныне и в час смерти нашей». В час нашей смерти. В час смерти Папаши Тони. Он отчаянно боялся расплакаться.
Казалось, прошло очень много времени, прежде чем они закончили, и Анжело отложил четки. Он выглядел спокойнее, голос сделался тверже. Томми почувствовал, что семья хочет побыть наедине. Он сбивчиво пожелал Анжело доброй ночи, и мужчина обнял его за пояс.
— Ты знаешь, Том, он тебя любил. Как одного из нас.
— Я тоже любил его, Анжело, — ответил Томми, зная, что в глазах его стоят слезы.
— Как будто он был мне родным дедушкой.
— Знаю, — Анжело притянул его ближе и поцеловал. — Спокойной ночи, figlio. Благослови тебя Господь.
Вернувшись в свое купе, Томми стянул одежду и залез на верхнюю полку. Он не спал, слушая стук колес и унылый зов паровозного гудка, посылающего в ночь свой вечный плач.
Кто одинок? Я одино-о-о-ок.
Он больше не знал, появилась ли влага на его щеках из-за Папаши Тони или печали этого плача. Спустя долгое время в купе посветлело от тусклого света из коридора, и Марио, сев на нижнюю полку, принялся раздеваться.
Томми, свесившись вниз, прошептал:
— Как Анжело?
— Спит. Медсестра дала пару таблеток, и я смог уговорить его их принять.
Убойная, видать, штука. Он отключился за секунду. Тебе, бедолага, тоже не спится? Спускайся сюда, если хочешь.
Томми перебрался вниз.
— Его смерть сильно пришибла Анжело. Нам этого не понять, — сказал Марио.
— Они были очень близки.
— Знаю. Джо и Люсия вышли из игры — не по своей вине, конечно — и у него по сути остался только Анжело, — Марио умолк на секунду. — Хотя, знаешь, я был бы не прочь так уйти. Он никогда не будет старым, дряхлым и больным. И он прожил достаточно, чтобы увидеть, как мы снова выбираемся наверх.
— Он никогда не выйдет на пенсию и не осядет дома, наслаждаясь спокойной жизнью.
— А он бы никогда не вышел на пенсию, Томми. Он любил летать. И он умер, выполнив сложный трюк, слыша аплодисменты, зная… Меня должно ужасать, что он ушел неожиданно, не получив шанса примириться с Богом…
— Насчет чего он должен примиряться с Богом? — спросил Томми. — Он был хорошим человеком!
— Я все время забываю, что ты не католик. Считается, что умереть без священника и шанса покаяться во всех грехах, которые остались на твоей совести, это ужасно. Но… — Марио сглотнул. — С другой стороны, я очень рад, что он умер в воздухе. Занимаясь любимым делом. Неприятно думать, что Бог может этого не понять.
— Я бы не стал особенно ценить Бога, который этого не понимает, — яростно сказал Томми.
Сам Папаша Тони не уставал повторять, какой быстрой и милосердной была смерть его родителей.
А я и не знал. Меня даже не было там, когда они умерли.
И с трагической для своего возраста зрелостью он осознал, что его место действительно здесь, с Марио.
— Я так его любил, Томми, — сказал Марио. — Он был для меня отцом. Я ведь совсем не помню своего настоящего отца.
— Марио, он гордился тобой. Он знал, что ты снова поднимешь Сантелли на вершину.
— Я рад, что смог сделать для него хотя бы это. Я так часто его подводил.
Томми нашел в темноте руку Марио и сжал ее, чувствуя, что сейчас подходящее время для того, что он собирался сказать.
— Слушай, а ведь Папаша Тони знал о… нас с тобой, понимаешь?
— Che… Почему ты так решил?
Томми пересказал ему разговор во время памятной партии в шашки, и Марио сделал долгий дрожащий вдох.