— Gesù a Maria! Che… Что у тебя с глазом, Том?
— Врезался в дверь, — ответил Томми.
Анжело покачал головой.
— Не похоже… а что с твоей губой, Мэтт? Вы…
— Врезался в дверь, — ровно сказал Марио.
— Другими словами, не лезь не в свое дело. Ну ладно, ragazzi. Как скажете. Мэтт врезался в дверь. И Томми врезался в дверь. Какая, однако, вредная дверь.
Анжело снова осмотрел обоих и опять качнул головой.
— Лучше я выключу свет и принесу свечи, — решил он, наконец. — А то Люсия будет задавать слишком много вопросов.
ГЛАВА 8
Через три дня после визита Ридера Марио, откусив кусок тоста за завтраком, сплюнул и подскочил, шарахнув ножками стула по полу.
— Я тебя что, в свинарнике воспитывала? — язвительно осведомилась Люсия.
— Прости, — пробурчал он в салфетку. — У меня, кажется, пломба выпала. Ой…
— Номер доктора Эшланда в блокноте в холле, — сказала Люсия. — Позвони сейчас, может, он сможет принять тебя прямо утром.
— Днем придут киношники из студии…
— Если подойдешь к открытию кабинета, то к полудню закончишь, — сказал Анжело, поглядев на часы. — Даю тебе пятнадцать минут на сборы. Уложишься — подвезу, мне по пути. Тесса, сегодня холодно, надень свитер.
Тесса безропотно пошла за свитером. Она росла тихой девочкой, такой молчаливой и строгой в своей школьной форме, что Томми порой задавался вопросом, не собирается ли она в монастырь. Марио утверждал, что это возрастное — якобы Лисс в этом возрасте тоже была мрачной. Томми трудно было это представить, но и Анжело, и Люсия подтвердили слова Марио.
Анжело ушел, Марио тоже. Томми допивал вторую чашку кофе, когда в гостиной появился Джонни.
— Мэтт еще дрыхнет?
— Нет, ушел к дантисту. Сказал, что к тому времени, как придут люди Ридера, вернется.
— Да уж надеюсь, — Джонни взял кофейник и налил себе кофе. Затем положил локти на стол и уставился на Томми. — Том, ты знаешь его лучше меня. Поделись, дружище. Что с ним творится?
— Если бы я знал.
— Когда он в форме, он великолепен. Он даже сейчас лучше большинства известных мне воздушников. Но что-то в нем надломилось. Может, если бы он снова взялся за тройное…
— Ему не хватает Анжело.
— Да, но прошло шесть лет, да и я не так уж плох.
— Думаю, не в этом дело. Скорее… мне кажется, он больше в себя не верит.
— Фигня, — отрезал Джонни. — Только не говори, что начал исповедовать эту чушь про позитивное мышление.
— Я про себя и не говорю. Мы сейчас обсуждаем Мэтта.
Джонни нахмурился, не обращая внимания на тарелку, которую поставила перед ним Люсия.
— Ну ладно, не знаю, что это, но быстрее бы оно к нему вернулось. Я хочу выстроить выпуск вокруг него, сделать его звездой, а пока он в таком состоянии, ничего не выйдет.
— Знаю, — вздохнул Томми.
О том, чтобы обговорить с Джонни настоящую проблему, не могло быть и речи. В отчаянии, надеясь избежать саморазрушительных приступов вины, терзающих Марио неделями, Томми его отлупил. У него просто не было другого выхода — разве что уйти из жизни Марио, оставив его, беспомощного, самому себе на растерзание. Но хотя Марио как будто и понял — и мы по крайней мере не будем все время грызться — возникло полное впечатление, будто в нем угас последний проблеск былого сияния.
— Если бы Анжело вернулся…
— Это да, — кивнул Джонни. — Он всегда мог привести Мэтта в норму. От него Мэтт бы принял все, что угодно, а вот я, черт побери, всего лишь его младший брат.
— Ну, попробуем обработать его на репетиции. Если, конечно, удастся поднять Стеллу.
Джонни посмотрел хмуро.
— Иногда мне кажется, что ей так же паршиво, как и Мэтту. Она по большей части молчит, но я, пожалуй, закончу с этим шоу, брошу цирк и найду респектабельную работу в режиссуре. Тогда, может быть, какое-нибудь агентство по усыновлению воспримет нас всерьез.
— Жалко будет, если в полете не останется ни одного Сантелли, — заметил Томми.
Джонни только пожал плечами.
— Налей еще кофе, Лу, пока стоишь. Отнесу Стелле. Попробую ее разбудить.
Томми спустился в зал, размышляя о словах Джонни и том, что еще до него сказала Лисс: «Четыре поколения Сантелли достигли совершенства в лице Мэтта, и на нем же всё закончится». А теперь все шло к тому, что даже Марио…
Томми выбросил эти мысли из головы и начал проверять аппарат. А заодно думать о трюке, который они сейчас оттачивали. Трюк этот Томми придумал сам, и, строго говоря, в репертуар классического полета он не вписывался, зато обладал той потусторонней призрачностью, которая требовалась Джонни.