— К чему такая спешка? Ты что, на поезд опаздываешь?
И сел рядом со Стеллой. Томми занял привычное место возле Марио, в кои-то веки благодаря семейные традиции, которые позволяли ему делать это без лишних объяснений.
Есть только две вещи, в которых нельзя сознаваться. Вторая — принадлежность к коммунистам. Что со мной происходит? Я веду себя так, словно хочу созвать полный зал и во всеуслышание объявить, что я гей!
— Томми, — нетерпеливо воскликнула Стелла, — официантка ждет твоего заказа. Ты заснул?
Томми встряхнулся, глянул в меню и заказал первое, на что упал взгляд.
Немного погодя Джонни сказал:
— Я знаю местечко неподалеку — там играют хороший джаз. Пойдем послушаем? В этом городе все равно больше нечем заняться.
Музыка действительно была хороша, и они задержались допоздна, так что назавтра проснулись только в районе полудня. Марио был в душе, когда зазвонил телефон.
— Номер мистера Гарднера?
— Кто его спрашивает? — осведомился Томми.
— Сьюзан Гарднер, — ответил хрипловатый женский голос. — Этот номер дала мне Клео Фортунати.
«О Боже, — подумал Томми. — Все, что я сейчас сделаю, будет неправильно. Если я ничего не сделаю — тоже».
— Его сейчас нет, Сью-Линн, — сказал он, используя старое имя. — Когда появится, попрошу его перезвонить.
— Как обычно, — в голосе зазвучала сталь. — Да, передайте ему, что у меня с ним остались незаконченные дела, и если он не хочет неприятностей, лучше бы ему со мной встретиться. Я уже не первую неделю пытаюсь к нему пробиться, и если он не захочет говорить со мной, то поговорит с судебным приставом. Вы поняли? Кто это, кстати?
Томми медлил, пытаясь сообразить, была ли Сью-Линн в курсе давнего скандала. Перпектива выяснить это сейчас его не радовала.
— Его брат. Послушайте, вы знаете, что у него завтра представление?
Возможно, ему следовало просто позвать Марио из душа и оставить разбираться. Мысль о том, что скажет Марио, когда узнает, что Томми сам пытался его защитить, вгоняла в дрожь.
— Лучше если он перезвонит после представления, Сью-Линн.
— Эй, что у вас там происходит? — женщина все больше раздражалась. — Он что, заболел?
— Можно и так сказать, — расплывчато ответил Томми, подбирая слова, которые бы не выдали Марио и одновременно не взбесили бы Сью-Линн. — Если вы не желаете ему зла, подождите, пока он разберется с шоу. Вы же сама летаете, вы должны знать, что это такое.
— Думаю, еще один день дело потерпит. Но он должен позвонить мне завтра, иначе узнает, какие проблемы я могу устроить, если как следует захочу.
Звук льющейся воды стих.
— Куда он может вам перезвонить? — торопливо спросил Томми.
— Он знает, где я, — неприязненно сказала женщина. — Напомните ему, что я все еще существую, и пусть не притворяется, будто не знает, где меня найти.
Она отключилась, и Томми медленно положил трубку. Марио, одетый в шорты, вышел из ванной.
— Кто звонил, Томми?
— Ошиблись номером, — без колебаний ответил Томми.
Марио выглядел спокойным, но Томми хорошо знал, как быстро это спокойствие может перейти в приступ депрессии или почти истерическое возбуждение.
— Пойдем завтракать, — предложил он. — Вечером толком поесть не удастся.
— Завтрак! — Марио посмотрел на часы и хихикнул. — Пора завтракать!
Ел он очень много — как всегда, когда им предстояло позднее представление, что практически исключало прочие приемы пищи. Зато Томми чувствовал себя вялым и измотанным, как расплетенная веревка. Вспоминая озарение, настигшее его вчера — Как гимнаст я с ними и рядом не стою! — он беспокойно размышлял, что вообще здесь делает. В детстве Томми чуть ли не молился на Марио. Не это ли заставило его заняться работой, к которой он, став взрослым, оказался плохо пригоден? Верным ли было решение вернуться в цирк, или во всем виновата лишь ложная решимость, вспыхнувшая на почве воссоединения с Марио?
Томми посмотрел на Марио. Тот, явно в неплохом расположении духа, расслабленно сидел на стуле. Седеющие на висках волосы обрамляли тонкое лицо — любимое, но во многом незнакомое.
— Что-то ты притих, — заметил Марио, подливая себе кофе из оставленного официанткой кофейника. — Насчет шоу волнуешься? Брось, все будет замечательно. Я тебя понимаю, сам переживал такое в первый день сезона, когда был младше. Каждый год первого мая, когда мы открывались, я жалел, что не остался в балетной школе. Собственно говоря, у меня и сейчас так, но я просто говорю себе, что это пройдет, надо просто переждать. Расслабься. Вот, возьми последние сосиски, — он перекинул их на тарелку Томми. — День будет долгий.