А потом все закончилось, и они один за другим нырнули в сетку и поклонились.
Томми пришел в себя, поеживаясь и дрожа. Он знал, что на экране полет продолжается и продолжается — вечный, изумительный — но для них все завершилось. Клео Фортунати подошла и заговорила с ним, и он вежливо ответил, так и не поняв, что именно она сказала. Марио встал рядом, их руки на мгновение соприкоснулись. Джонни, смертельно бледный, принимал поздравления и отвечал на вопросы. Стелла тоже выглядела очень бледной и маленькой, но все-таки выше Клео, которая подошла к ней, крепко обняла и сказала что-то такое, от чего Стелла вспыхнула, как ребенок от похвалы.
В фокусе зрения появился Барт Ридер. Вежливо улыбнувшись, он обменялся с Томми сухим рукопожатием и сделал положенные формальные комплименты. А потом быстро заговорщицки улыбнулся и шепнул: «Завтра я скажу тебе, что на самом деле думаю по этому поводу». Затем он пожал руку Марио, и репортеры сделали их совместный снимок. Но даже это не согнало с лица Марио ликующую улыбку.
Сейчас с Марио все в порядке. Он там, где должен быть. Там, где мы все должны быть.
В раздевалке Томми отскреб с лица грим, чувствуя, как стягивает кожу. После представления для всех — и артистов, и репортеров, и киношников — организовали прием. Томми влез в строгий темный костюм, который приобрел специально для этого события — свой первый костюм. Марио протянул ему руку с обмотанным клейкой лентой запястьем, и в голове Томми всплыло смутное воспоминание. Оторвав ленту, он обернул покрасневшую кожу бинтом и закрепил напульсник.
— Для чего вообще этот прием?
Марио пожал плечами.
— Без понятия. Реклама для Джонни, наверное. Или для фильма о Паррише. Да какая разница? Там бесплатные напитки.
На приеме к Марио подошла Клео и почти обиженно спросила:
— Почему не было Люсии? Я так хотела ее увидеть.
— Она передавала тебе привет, Клео. Не смогла приехать, потому что пообещала сводить Тессу на пасхальную утреню.
В вечернем платье с глубоким вырезом Клео выглядела почти незнакомой. На губах ее заиграла мягкая улыбка.
— Так я и знала. Лу никогда сюда не приедет. Но после того, что она для меня сделала, я ей все прощу.
— А что она сделала, Клео? — спросил Марио.
— Люсия ни разу не навещала меня с тех пор, как перестала летать. Я думала, она меня ненавидит. Я и сама на нее обижалась: люди всегда нас сравнивали. Меня никто не замечал… все вечно говорили: «в великих традициях Люсии Сантелли».
Что бы я ни делала, я чувствовала себя только тенью, подражанием. И когда она упала, я решила, что она ненавидит меня, потому что я летаю, а она не может…
Томми слушал с беспокойством и странным растущим пониманием. Клео была величайшей звездой цирка, возможно, величайшей женщиной в истории воздушного полета. И все-таки чувствовала себя второсортной. Она всегда оставалась в тени Люсии, как и Марио знал, что может хоть из кожи выпрыгнуть, но никогда не сравнится с тем, что сделал Барни Парриш. Мог ли и сам Парриш ощущать нечто подобное? Опасаться, что никогда не достигнет своего внутреннего идеала? Происходило ли такое со всеми?
— Я была парализована, не могла двигаться. А когда очнулась, увидела Люсию у своей постели. Она все эти годы не могла выбраться в Анахайм, чтобы повидаться со мной, а сейчас прилетела в Бостон. Мэтт, она не отходила от меня ни на минуту. Я не хотела жить. Я думала, что раз больше не могу летать, лучше мне сдаться и умереть. А Люсия все говорила, что ее тоже не чаяли увидеть живой. Стыдила меня, кормила, мыла, оставалась со мной по ночам, когда у сиделок не было времени. Если бы не Лу, не знаю, где бы я сейчас была.
Марио выглядел пораженным.
— Люсия? Люсия все это делала?
— Мэтт, она ухаживала за мной, как родная мать. Только благодаря ей я жива. В тот день, когда доктора объявили, что скоро я буду ходить, она пришла и сказала, что больше мне не нужна. Поцеловала меня на прощание и вернулась в Калифорнию. С тех пор я ее не видела и не уверена, что хочу увидеть.
«Никто из нас не понимает Люсию, — подумал Томми. — Мы даже не пытаемся».
Прием близился к концу, репортеры расходились, усталость прочертила глубокие морщины на измученном лице Стеллы. В машине Джима Фортунати Томми чувствовал себя вялым и отяжелевшим. Голова Стеллы упала ему на плечо, и он поддерживал девушку, переполненный любовью и к ней тоже.
После нескольких последних прощаний Томми остался в номере наедине с Марио. Посмотрел на него и внезапно увидел его прежнего, того, которого знал с детства. Такого, каким он должен быть. Томми молча обнял его. Сказать было нечего. Руки Марио сомкнулись вокруг него. Слова были не нужны. Через некоторое время Марио разжал руки, но ладонь на секунду задержалась у Томми на плече.