— Что это…
Томми потрогал место, которое ощупывал Марио. Там оказался значок со святым Михаилом — тот, что Марио подарил ему давным-давно, в день, когда Томми впервые распробовал настоящий полет.
— Боже, — прошептал Марио. — Ты носил его все эти годы?
Томми совершенно не помнил, как перекалывал значок — машинально, год за годом — с одной рубашки на другую.
— Да, — ответил он. — Совсем забыл, что он у меня есть.
Томми ушел в душ, и когда горячая вода потекла по лицу и телу, он вспомнил последний раз, когда был с Марио в мотеле. И Марио вдруг оказался рядом с ним, близкий и тихий — словно прошлое и настоящее смешались. Но они не говорили о прошлом. Они молча мыли друг друга, и Томми знал, что если скажет хоть слово, то расплачется, как ребенок, которым был девять лет назад. В такой же тишине они помогли друг другу вытереться, Марио выключил свет, и Томми повлек его к ближней из кроватей.
Он все еще вспоминал ту ночь, случившуюся так давно. Тогда все было отчаянно, страшновато и непонятно перед лицом всей жестокости осознания собственной сути. Теперь это было повторное подтверждение, явившееся в полном понимании того, чем они были друг для друга. Томми больше не был подростком, льнущим к старшему мужчине в путанице обожания, восхищения и сексуального пробуждения. Теперь он был полностью уверен и знал, чего они оба хотят, и с этой уверенностью притянул Марио к себе. Что-то, исчезнувшее, когда они встретились взрослыми, что-то, пропавшее, как он боялся, навсегда, теперь вернулось снова. Нам суждено быть вместе. Мы больше не дети. Мы выросли и знаем, кто мы и чего хотим.
Но в его чувствах к Марио оставался старый оттенок благоговения и трепета.
— Я люблю тебя, Мэтт, — сказал он, хотя слова передавали лишь тень того, что было больше любви, больше страсти, больше желания, влекущего их друг к другу.
Снова пришел короткий образ сцепления, парения — здесь, идеально, вместе… чувственно, единение совершенное, как в воздухе. Полеты во сне. Которые по сути своей эротические сны…
На долю секунды к нему явились забытые слова, и он прошептал:
— У нас одно сердце на двоих.
Вряд ли Марио услышал. Но это не имело значения. Они оба об этом знали.
ГЛАВА 11
Проснувшись, он снова запутался во времени. Возвращение к прошлому или новое начало? Очень осторожно Томми освободился из рук Марио и некоторое время лежал, глядя на него. В комнате было светло. Часы Марио на тумбочке показывали — как разглядел Томми, вытянув шею — почти девять. Со смесью нежности и обреченности он всмотрелся в лицо Марио — спокойное, без тени напряжения и горечи — и вздохнул. Это ж надо было влюбиться в такого невыносимого дурня…
Как и многие влюбленные, Томми попытался вспомнить момент, когда все началось. Явно не в ту ночь в Оклахоме, когда Марио впервые взял его в постель.
И не темным вечером, когда он, убаюканный шумом океанских волн, сквозь сон почувствовал легкое касание так и не случившегося поцелуя. И даже, наверное — хоть и близко — не в тот день, когда Марио вбил в него осознание того, кем он является: артист, гимнаст, а не плакса. Быть может, это случилось в день его первого падения, когда Марио прицепил металлический значок к его рубашке, и он понял, что без звука перенесет хоть сотню, хоть тысячу падений, если заработает этим одобрительную улыбку? Томми коснулся значка, лежащего на прикроватном столике. Теперь тот был тоньше, сглаживался мало-помалу от постоянного трения о кожу и ткань.
Нет, все началось куда раньше — с наваждения, которое ощутил один мальчик, глядя, как другой, постарше, падает с небес на землю, будучи бескрылым, но все-таки стремясь сквозь пространство, вверх, к недостижимому. Я не знал, чего он жаждет, но уже тогда мне хотелось дать ему это. И сам я тоже этого хотел. Страсть к полету, общее желание, навязчивая идея — то, ради чего стоило жить.
Марио многое дал ему. Сперва свободу мостика, потом — полета. Силу, знание, бесценный дар смелости. Беспощадно сломал его, как необъезженного жеребенка, не спуская ему ничего — даже во имя любви. А позже Марио подарил ему осознание своей сути, первое пробуждение сексуальности и разделил с ним все, пусть и безжалостно, бескомпромиссно.
Мне приходилось быть грубым. Если бы я не был… то уже бы расклеился, и однажды ты нашел бы меня где-нибудь в луже.
Томми вдруг понял, что если бы Марио миндальничал с ним на тренировках, хоть раз поступился бы своими идеалами, то все, что было между ними, сошло бы на нет, и их отношения, строясь на слабости, а не на силе, постепенно разрушились бы. Лишь этого они никогда не испортили, только отдельно от Томми Марио впадал в слабость. И то, что могло превратиться в червя, подгрызающего корни их силы, стало источником света, льющимся сквозь них, проявляющимся в кристальной чистоте полета. И если избыток этой силы толкал их друг другу в объятия — что с того?