Томми даже не подозревал, сколь могущественно может быть чувство вины, которое испуганный ребенок прячет под личиной взрослого. Не подозревал, пока не осознал источник этой любви и не увидел, как она чиста. Он позволил чужакам заставить себя стыдиться собственных чувств. Он защищался, но все равно стыдился.
Марио заворочался и открыл темные затуманенные глаза. Томми всегда обретал новую уверенность, когда видел, как Марио возвращается к нему из далекой загадочной страны снов. Моргнув, Марио улыбнулся.
— Привет, Везунчик. Здорово вчера выступили, правда?
Томми кивнул. Марио перевернулся на бок и сказал:
— Когда Барт везет тебя на эту гонку или как там ее?
— Ралли на спортивных машинах. В десять, кажется, — вдруг Томми вспомнил кое-что и поежился: — Мэтт, мне надо тебе что-то сказать. Помнишь, нам позвонили, и я сказал, что ошиблись номером?
— Я знаю, что не ошиблись, — ответил Марио, — но ты так нервничал, что я решил не настаивать. Кто это был?
Томми, торопясь и сбиваясь, рассказал о разговоре со Сью-Линн. Лицо Марио потемнело, но он только сказал:
— Ничего, Везунчик. Тогда я все равно не смог бы с ней разговаривать. Но перезвонить, наверное, придется. Я знаю, чего она хочет.
— Чего?
Марио вздохнул.
— Я задолжал ей кучу денег. Когда мы развелись, я согласился платить алименты.
А потом сбежал, и вышло так, что она получила только тот первый чек. Когда мы вернулись домой, она прислала письмо, но я… я так и не набрался духу его открыть. Пожалуй, не стоит винить ее за то, что она готова обратиться в суд. На самом деле полезно было бы иметь под рукой жену. Пусть и бывшую. Я бы не был первым геем в Голливуде, который женился ради прикрытия. Правда, — добавил он, — ей пришлось бы узнать правду. О нас.
— Господи, — сказал Томми. — Может, сразу в редакцию «Таймс» позвоним?
— Да нет же, Том. Слушай, я обещал когда-нибудь рассказать тебе всю историю целиком. Обо мне и Сьюзан.
У Томми в животе поселилась сосущая пустота.
— Ты мне ничего не должен.
— Нет, я хочу рассказать. Про это и еще кое-что. Знаешь, когда мы разошлись, я решил, что ты тоже женишься.
— Ты сбрендил? — рассмеялся Томми. — Как ты можешь такое говорить?
— Мы мало обсуждали это, Том. Только один раз, когда ехали в грузовике, помнишь? Например, я до сих пор не знаю, как ты относишься к женщинам, потому что стоило коснуться этой темы, как у нас все шло наперекосяк.
— Я был дураком, — мрачно сказал Томми.
— Вовсе нет, — возразил Марио. — Ты был ребенком. Я просто не понимал, как много в тебе детского. Ты так разумно себя вел, что я никогда не задумывался, сколько тебе на самом деле лет.
Томми смутно припомнил, что и Анжело как-то сказал нечто подобное.
— Веришь или нет, Везунчик, но когда ты ушел… когда мы рассорились… только одно удерживало меня от того, чтобы бросить Старра, обыскать всю страну, приползти к тебе на коленях, если понадобится…
— Мэтт, дружище, не надо…
— Нет, послушай, Везунчик. Я все повторял себе, что немало мальчишек твоего возраста западают на какого-нибудь одного парня. Ты все свое время проводил со мной, и у тебя просто не было возможности выяснить, что ты чувствуешь к девушкам. Я был у тебя первым, тебе не было с чем сравнить. И я решил, что раз меня нет, ты сможешь, наконец… погоди, Томми, дай закончить… я решил, что теперь ты можешь попробовать с девушкой и узнать, на самом ли деле… действительно ли ты гомосексуален, либо просто слишком сильно на мне зациклился.
Томми разгладил складку на простыни.
— Вообще-то, — тихо сказал он, — я и сам думал что-то в этом роде. В тот первый год было много девушек. Но все чувствовалось как-то неправильно. Для меня это ничего не значило. Просто возможность… — он ощутил, как кровь приливает к щекам, — в армии мы говорили «спустить». Не более того.
— Я не жалею, что женился, — сказал Марио. — Иначе никогда бы не понял. Я всегда чувствовал, что мне необязательно быть геем, что стоит мне захотеть, и я могу найти женщину. Ты сам знаешь. Всякий раз, когда мне становилось тошно от самого себя, я цеплял какую-нибудь девчонку. Пытался и тебя втянуть… Боже, порой я просыпаюсь, вспоминаю тех двух куриц и блевать охота… Так и с собой поступать было плохо, а уж с тобой… Господи!