— Она знала? — тихо спросил Томми. — Знала, что ты гей?
— Не уверен. Она никогда про это не говорила. Официальным основанием для развода указали психическую жестокость. Я хотел забрать Сюзи, но ребенка такого возраста нельзя было разлучать с матерью. Я мог бы обратиться в суд, но побоялся, что ее ушлый адвокат что-нибудь на меня нароет. Если бы всплыла история о моей судимости или черном списке, меня бы не подпустили к собственному ребенку и на сотню миль. Я вышел из адвокатской конторы и несколько часов шатался по улицам, пытаясь успокоиться перед представлением. Но тем вечером мы упали. Я уже говорил: она подпортила лицо и вбила себе в голову, что я сделал это специально.
Томми вздрогнул, вспомнив находящие порой на Марио припадки необъяснимой жестокости.
— Но ты же этого не делал?
Марио уронил лицо в ладони и приглушенно сказал:
— Видит Бог, Том, я не знаю. Я даже не помню, как выходил на манеж. Доктор сказал, это из-за сотрясения. Помню, как Сью-Линн капала мне на мозги в конторе, и я ушел, потому что испугался, что ударю ее. Смутно помню, как надевал трико. А больше ничего — ни падения, ни скорой. Просто очнулся в больнице с толстенным гипсом на запястье. Поначалу вообще решил, что ослеп.
Меня так накачали, что я не сообразил, что все лицо забинтовано. Но Сьюзан утверждала, будто я ей угрожал, и решила, что я пытался ее убить.
Марио замолчал, но на этот раз не пытался уйти от прикосновения.
— Я сердился не на нее, — пробормотал он. — Просто злился, потому что так и знал, что не стоило мне на ней жениться. Но раз я смог уйти из конторы, чтобы не дать ей пощечину, зачем мне было делать что-то худшее? Ломать себе запястье так, что оно никогда толком не заживет, только чтобы ей отомстить? К тому же она мать моего ребенка. И я уж точно не хотел бы рисковать жизнью Лионеля. Исходя из всего этого, я не пытался ей навредить.
На секунду воцарилось молчание.
— Не пытался же?
Только теперь Томми в полной мере осознал, через какой ад прошел Марио. Это я виноват. Это случилось потому, что я от него ушел. Но тогда, казалось, не было другого выхода.
— Томми, я точно знаю, что не устраивал это падение специально. Просто не мог вспомнить и испугался. Так что подписал все, что мне подсунули, и дал ей чек.
Потом вышел из больницы, а дальше как в тумане. Очнулся на скамейке посреди какого-то парка в Далласе с пятнадцатью центами в кармане. Сначала хотел отправить телеграмму домой, попросить денег, а потом решил — да какого черта!
Пошел в город, наткнулся на балаган, устроился туда работать и уехал с ними в Мексику. Остальное тебе известно.
— Боже Всемилостивый, — прошептал Томми.
Но теперь он знал, что больше им ничто не помешает. Никогда. Он взял Марио за запястье.
— Это было давно, Мэтт. Очень давно.
— А тебе не кажется… что я обязан Сью-Линн? Что должен вернуться, присматривать за ней и ребенком?
Томми моргнул.
— Так вот что тебя гложет?
— Ага. Во всяком случае, частично.
— Как по мне, — сказал Томми, — ты ей ничего не должен. Кроме, разве что, денег, а их будет нетрудно достать, учитывая, как у нас идут дела. Разумеется, ты должен помогать растить своего ребенка, но не более того.
Марио выдохнул.
— Я так и знал. Просто пытался решить все сам и бегал по кругу, как белка в колесе. Вот поэтому я не звонил ей и не отвечал на письма. Я согласен содержать Сюзи. Сейчас у меня мало что есть, но если Сьюзан поведет себя разумно — а обычно так она и делает — кое-что наскребется. Пока я в состоянии работать, деньги не проблема. А после вчерашнего шоу я насчет этого больше не волнуюсь.
Спокойствие, с которым он это сказал, больше всяких убеждений доказало Томми, что процесс заживления все-таки потихоньку идет. А Марио тем временем продолжал:
— Только после… после вчерашнего вечера… я точно знаю еще кое-что. Я помогу ей с Сюзи, но возвращаться к ней не буду. А то от меня мало что останется. Она сказала номер?
— Она велела передать, что ее номер есть в телефонной книге, и что ты знаешь, где ее найти.
Марио невесело ухмыльнулся:
— Черт. Она успела недурно меня изучить.
Он потянулся к телефону.
Томми ушел бриться. Он не намеревался подслушивать, но стены были тонкие, и он все равно слышал голос Марио — тихий и отчужденный.