— Джентльмены, на этом сегодняшний урок окончен. Завтра жду вас в трико и подходящей для танцев обуви.
Мальчики, неловко хихикая, переглянулись.
— И вы пришли? — спросил, наконец, Карл.
— Пришел. На самом деле именно после этого я решил поддерживать форму танцами, а не футболом. Нагрузка больше, и танцы лучше формируют мускулатуру. К тому же, сами подумайте, много ли людей продолжают играть в футбол после колледжа?
Фил Лэски смотрел большими глазами.
— Вы учились танцевать балет, мистер Ридер?
— Разумеется. Всякий, кому необходимо знать, как двигаться — а я выступал на сцене — должен учиться танцевать.
— Но в вас нет ничего бабского, — с искренним удивлением сказал он, смерив взглядом мускулистые плечи Ридера и стройную фигуру Марио, чьи запястья и руки, однако, напоминали стальные тросы.
Карл Мередит продолжал сомневаться.
— Мой отец бы взбесился, если бы Боб и я начали брать уроки балета. Он говорит, что в балете полно гомиков, и всякий приличный парень, который туда пойдет…
Не обижайтесь, мистер Ридер, я просто передаю слова отца. Я-то знаю, вы, парни, нормальные. Но в балете действительно много голубых? Они к вам не пристают?
— Нет, — с иронией ответил Барт. — Лично ко мне никогда не приставали.
Марио заговорил, и Томми задался вопросом, замечают ли мальчишки, как трудно ему держать себя в руках.
— Я беру уроки балета всю жизнь и ни разу не видел, чтобы кто-то приставал к детям.
— А мне страшновато, что скажут люди, — робко, но серьезно вставил Бобби. — Боюсь репутации, которая у меня сложится.
— Со мной такое было, — сказал Томми. — Я вырос с цирком и иногда выступал в воздушном балете. В парике и девчачьем костюме. Пока я был маленьким, то никогда об этом не задумывался. А потом меня начали дразнить приятели. Я огорчился и струсил. Боялся, что люди подумают, будто я голубой.
— Ты? Голубой? Ну и чушь! — воскликнул Бобби. — Ты же был сержантом в армии! Но ты больше не переодевался в девчонку?
— Переодевался. Мне пришлось. У нас было представление. Мэтт все-таки втолковал мне, что надо либо делать свое дело и не вестись на пересуды, либо искать другую работу.
Он улыбнулся Марио поверх голов мальчиков.
— Наверное, я слишком сильно беспокоюсь, что обо мне подумают, — выговорил Бобби. — Вряд ли бы я так смог.
— Но если люди считают тебя голубым, — сказал Карл, — то какая разница? Я имею в виду, что, если люди вобьют себе в головы, что ты гомик, разве они дадут тебе возможность оправдаться? В моей школе нам все время твердят, что мы должны приспосабливаться к обществу. Разве это не значит заботиться о том, что о тебе говорят?
Марио задумчиво кивнул.
— В этом что-то есть. Ты — это то, кем ты являешься, и то, как о тебе думают или говорят. У меня нет ответов, Карл. Возможно, их и не существует. Быть может, каждый должен решить это для себя и поступать так, как считает нужным. Мне в этом смысле повезло. Я вырос в цирковой семье, и мы все равно были другие… что бы мы ни делали, люди считали нас иными, не такими, как все.
Он тряхнул головой, не давая себе отвлечься.
— Я имею в виду, что каждый должен сам решить, насколько он может отличаться от других, по-прежнему более или менее ладя с окружающими. И мы не выясним этого пустой болтовней. Бобби, я говорил, что надо быть изящным. Посмотри на любого хорошего пловца или теннисиста. Посмотри, как экономны они в движениях, собранны, ничего лишнего, ничего ненужного. Почему утка выглядит неуклюжей, а фламинго — грациозным? Съезди в зоопарк и последи за животными, присмотрись, как они двигаются. Вот…
Он взял Бобби за руки и развел их в стороны.
— Дело не в том, чтобы пытаться выглядеть тааааким изящным, — последние слова Марио пропел фальцетом, вызвав у мальчишек смешки. — В вялом запястье нет ничего красивого. Нам нужна сильная линия. Как у летящей птицы или самолета… Обтекаемая аэродинамическая форма. Ты придаешь телу обтекаемость. Нарушь эту линию и получишь меньше силы, меньше эффективности. Да и вид будет уже не тот.
— Я читал в одной книге по архитектуре и промышленному дизайну, — сказал Карл к всеобщему удивлению, — что форма следует за функцией.
— Совершенно верно. Так оно и есть. Хорошо, смотрите, как я выпрямлен в поясе, даже когда наклоняюсь кувыркнуться через перекладину.
Марио взобрался по веревочной лестнице, раскачался и, двигаясь с текучей гибкостью, продемонстрировал кувырок — плавный, гладкий, очень собранный.
Через несколько минут он, прямой, как стрела, нырнул в сетку и приземлился в нее, свернувшись плотным клубком. Мальчишки ахнули. Томми, и сам наблюдающий с восхищением — сколько он не смотрел, как Марио летает, каждый раз испытывал восторг и зависть, будто впервые — услышал, как Клэй говорит: