Томми, прежде слишком ошарашенный, чтобы говорить, обрел, наконец, дар речи.
— Нет, Мэтт. Нет, Анжело. Это вовсе не обязательно… Я могу найти место, где жить…
— Не без меня. Это не личное, Том, это рабочий вопрос. Мы партнеры, и этот дом и аппарат… если Анжело сможет заставить меня покинуть дом, то заставит и отказаться от фамилии, а я ей на жизнь зарабатываю.
— Мэтт, — тяжеловесно сказал Анжело. — Если ты блефуешь…
— Думаешь, я блефую? Тогда завтра утром здесь будут юрист и риэлтор. Если вы с Джо собираетесь объединиться и выкупить мою часть, я вам мешать не стану. Но сами будете объяснять Люсии, почему дом, служивший пяти поколениям Сантелли, вдруг сделался слишком тесен, чтобы вместить ее сына и его партнера…
— Прекрати! — мучительно выпалил Анжело и сбился на итальянский. — Dio, мальчик, ты думаешь, семья для меня — пустой звук? Все, что я сделал…
Он сглотнул, напряг губы и с усилием перешел обратно на английский.
— Мы всегда говорили, что всякий, кто участвует в номере, становится членом семьи. Я не имею права тебя выставлять, а если бы и имел, то не стал бы делить дом. Он все эти годы был домом Люсии, и она моя единственная сестра. Но чего ты ждешь от меня, Мэтт? Что я скажу, будто одобряю это… это…
Он не мог подобрать слово.
— Я ничего от тебя не жду, — сказал Марио. — Ты узнал обо мне и Томе только сейчас. Это ничего тебе не говорит? Можешь быть уверенным, мы не попадем в желтую прессу и не оскандалимся!
Анжело посмотрел на Томми так, будто увидел его впервые. После заметной паузы он спросил:
— Сколько это продолжается, Том? Нет, Мэтт, молчи… я спросил его, а не тебя.
Я втянул нас в это. И теперь нам обоим приходится с этим жить.
— С первого сезона у Ламбета, когда я начал регулярно работать в номере. Когда мне исполнилось пятнадцать.
Анжело словно прирос к полу.
— Gesù a Maria… Я бы не поверил…
«Вздор, — подумал Томми. — Он рыскает вокруг не первый год». А вслух сказал:
— Что ж, теперь ты знаешь. И если я не говорил тебе раньше, то не потому, что стыдился. Просто знал, что тебя это огорчит. И оказался прав.
Анжело долго молчал, потом дернул плечом.
— Ebbene… ладно, ладно. Вы оба теперь взрослые. Я умываю руки…
Он побрел было к двери, но остановился, развернулся, прошел мимо Томми и взял Марио за плечи.
— Нет, мальчик, — сказал он по-итальянски, — я так не могу… Я христианин, католик, я не могу закрыть на это глаза… Ты же сын моей единственной сестры, мой крестник…
Он резко перешел на английский.
— У меня есть обязательства. Мэтт, это смертный грех… ты знаешь об этом, верно? Я… не знаю, что тебе сказать. Если я приглашу к нам отца Бадзини, ты поговоришь с ним? Хотя бы просто поговоришь?
Марио ответил по-итальянски — что-то насчет того, куда может отправляться отец Бадзини, выражение было слишком идиоматичным для понимания — и Анжело посмотрел так, словно Марио его ударил.
— Прости, Анжело. Нет. Скажи отцу, пусть не тратит время и силы. Я не кающийся грешник. Я вообще не считаю себя грешником.
— Вот почему ты не ходил на исповедь на Пасху…
— Верно. Я знаю, что твоя проклятая церковь считает это смертным грехом. Но грехом было бы и обещать, что я исправлюсь, потому что я не собираюсь исправляться. Я уже пытался, и ты знаешь, чем все закончилось.
— Мэтт, это убьет Люсию…
— Люсии не навредит то, чего она не знает. Если ты, конечно, не считаешь, что должен спасти свою бессмертную душу и ей рассказать.
На лице Анжело отразился ужас.
— Сказать такое женщине? Своей сестре? Но что почувствует Люсия, когда узнает, что ты оказался вне Церкви Христовой…
— Если она до сих пор этого не знает, то она глупее, чем я думаю. Я же развелся со Сью-Линн.
Лицо его было упрямое.
— Ebbene, — сказал Анжело. — Я не произнесу больше ни слова. Я умываю руки.
Он посмотрел на них с отвращением.
— Скажу только, что очень рад, что Папаша не дожил до этого дня. Он любил вас обоих, и это разбило бы ему сердце…
И вдруг Томми снова разозлился.
— В тебе нет и капли достоинства, Анжело? С чего ты взял, что он не знал?
— Я знаю, как мой отец…
— Ничерта ты не знаешь! — напустился на него Томми в такой ярости, что сейчас с удовольствием бы свернул Анжело шею. — Папаша Тони знал! Он никогда не говорил, поддерживает нас или нет, но в любой момент мог положить этому конец, просто не продлив мой контракт! Да он мог бы не позволить нам жить в одной комнате, в конце концов!